— Интересно почему? Или ты особенная, и есть тебя нельзя, потому что ты из комитета? А других можно. Только ты, кажется, должна представлять интересы всех людей, а не только свои.
— Может уже закроем эту чертову дверь?
— Дай мне два часа, и ты будешь умолять о кусочке мяса с этой жареной оленьей ноги.
— Я думала, вы плохо готовите.
— Только те, кто забыл вкус еды. Но я не забыл. Давай нож, я знаю, он у тебя.
Он занес этот огромный окровавленный кусок в дом и положил в раковину.
Вернув самообладание, я подошла к кухонному столу и достала соль, сушеные пряные травы и вынула из наплечных ножен маленький кухонный нож. Нехотя расставаясь со своим защитником, я решила ретироваться поближе к топору и подальше от крови и полуголого повара.
— Зачем ты делаешь это, если ты не ешь?
— Но ты ешь, и я хочу быть благодарным за твою кровь. Такая у меня философия.
— Но брать кровь ТАК нельзя, это изнасилование. Это больно, это нарушение моих прав.
— Слушай, я думал, ты просто хочешь посопротивляться для виду. Я был максимально осторожен, ты не ударилась, ничего себе не сломала. За синяк прости.
— Я же сказала: «нет». Я не давала разрешения!
— Дала бы, просто у меня не было времени. Посмотри на это с моей стороны. Вот представь, что ты умираешь от жажды в пустыне и встречаешь на пути верблюда. В горбу верблюда есть запас влаги, который спасет твою жизнь. Ты убьешь верблюда? Да или нет?
— Да, но при чем тут...
— И вскроешь его горб, чтобы добраться до воды?
— Наверное, да. Но...
— Но в вашем мире у животных тоже есть права, к тому же это мог быть чей-то верблюд, ты еще и убила чужого верблюда. Да ты преступница по нескольким статьям.
— Но ты же сказал, я умру, если не сделаю это.
— И чем это отличается от нашей ситуации? Только вот ты убила несчастного верблюда, а я великодушно сохранил тебе жизнь и хочу восполнить ужином взятую кровь.
— Это другое... Ты просто...
Я сама понимала, что в этом споре не могла найти аргументов в свою пользу и просто скатывалась в яму беспомощной ярости и злости.
— Ну, конечно, люди, вы же венец творения, вершина пищевой цепи. Ваше высокомерие и эгоцентризм не знает границ. Себе вы всегда отводите особую роль, вы ставите себя над природой. Мы же стремимся сохранить баланс жизни и смерти.
— Хочешь сказать, что люди должны добровольно отдавать вам свою кровь?
— Нет. Раньше мы охотились на вас, сейчас мы готовы вступить в эпоху капитализма. И покупать кровь как товар.
— Но если я не хочу продавать свою кровь.
— Если рядом не будет никого, кто хотел бы продать мне воды в пустыне, то я бы пошел охотиться на самого слабого верблюда.
— Значит у нас нет выбора. Вступить в эти рыночные отношения или стать добычей.
— Звучит неочень жизнерадостно, но если ты посмотришь под другим углом, то поймешь, что мы на пороге удивительного симбиоза. И обе стороны могут научить друг друга чему-то важному, быть полезными для развития.
— Я понимаю. Наш разговор был полезным для меня. Но давай впредь договариваться на берегу о том, как будет происходить этот обмен.
— Я торопился. И я нагрубил тебе. Подумал, раз укусов не боишься и под халат ничего не надеваешь, то это приглашение. Я идиот. Искренне прошу прощения за это. Вот, я это сказал, это было трудно. Ты простишь?
— Нет, я злюсь на тебя. И пожалуй, теперь злюсь ещë и на себя за то, что я самый слабый верблюд в этой пустыне.
— Самым слабым сегодня был этот олень, ты можешь гордиться собой.
Он улыбнулся, взял фартук и приобнял меня за плечи.
— Теперь иди на диван и дай мне немного пространства. Я не хочу задеть тебя ножом.
Я отступила к камину и смотрела, как он стал снимать шкуру и филировать мясо с оленьего бедра, мастерски орудуя ножом как кистью. Злость постепенно отступала, оставляя место размышлениям о том, как избежать повторения моей личной драмы с сотнями других девушек.
Через час я пересела погреться на пол у камина, завороженная пламенем и ароматом, а Жан рядом подкручивал аппетитно шипящее мясо на вертеле.
Вытянув поближе к огню затекшие ноги, невольно погладила болезненное бедро. По ноге через махровую ткань осторожно пробежались костяшки его пальцев, замерев над пульсирующей болью ранкой. Он осторожно потянулся и прежде, чем я успела оттолкнуть его руку, отогнув уголок халата, коснулся следа из двух точек с синяком-полумесяцем.
— Твой первый укус. Я это сразу понял. Ты напрягла мышцу. Так это вызывает болезненные ощущения. Но если ты расслабишь ее, то клыки входят в кожу как нож в масло, не разрывая мышц и не оставляя травм, только небольшой след на коже, который сходит за пару дней. Такое свойство у нашей слюны.