Однажды я читала, как определить девушку, достойную короны. Как это ни странно, но по количеству проглоченного дерьма. И вот вы льете на нее помои и унизительные факты, от которых любая сломается и закричит, теряя самообладание, не проглотив обидных слов. А королева будет глотать. И ни один мускул на лице не дрогнет.
Что ж, я пришла сюда сама. И как собака я есть не буду. Я буду есть как королева.
Отбросив одеяло, я окинула комнату неприцельным взглядом в поисках камер наблюдения. Неспеша приблизилась к подносу, поддерживая руками брюки, и критически осмотрела свой завтрак в постель.
Еда была из кафетерия на третьем, где я часто брала кофе по утрам. Отравы я не боялась, это не в стиле Минг. Такая скорее вырвет сердце, демонстрируя свой животный маникюр, чем подсыпет яд.
Заставила себя сесть на свое ложе через боль и поесть, игнорируя тошноту. Меня мутило от этого места и от собственного немытого загаженного тела, но силой воли я твердила себе: «Ешь, убеги и выживи!»
Закончив трапезу, я умылась холодной водой и еще раз осмотрела все стены. Над туалетом недалеко от моего позорного угла было окошко вентиляции, и будь я Энгусом, я поставила бы «глаз большого брата» в темноте внутри вентиляционной решетки.
С сомнительным облегчением отметив, что в таком случае ночью на камере были видны лишь ноги, я продемонстрировала решетке вентиляции свой средний палец и улеглась в кровать.
Тянущие как во время месячных боли внизу живота исчезли во время короткой дремы, утренний сон оставил лишь горькую реальность и ссаднящую как от удара промежность, но ощущалось это только при ходьбе и мочеиспускании, о котором я, вообще, старалась не думать. Туалетный эксгибиционизм теперь официально стал моим личным кошмаром и версией ада.
Я крутилась у дверей, подслушивая, что происходит в коридоре, простукивала стены и даже попыталась отвиньтить ножку от кровати, но безуспешно.
В конце концов, припрятав шило в складках одеяла, я села на кровать и принялась гипнотизировать дверь. Гадая, кто же войдет первым. «Вампиру в глаз, человеку в печень» — повторяла я мудрость хулигана-Жана.
Открывшаяся дверь стала внезапностью лишь потому, что я не сразу поняла, что это не мое воображение, а Олав входит в комнату с дежурным равнодушием на лице.
Он остановился и, прикрыв дверь, прислонился к ней, держа дистанцию.
— Как самочувствие?
— А тебе не все равно?
— Ляг на живот. И покажи руки.
— А ты мне что?
— Не привлекай лишнее внимание. Просто делай, что говорю.
— Ты… подонок. Но как я в это все вляпалась. А хотя подожди, я ж действительно делала все, что ты говорил! «На твои вопросы ответят», «ложись в гроб, не вредничай». А если не лягу? Убьешь теперь меня?
— Если сделаешь, как я сказал, отведу в душ. На десять минут. С горячей водой и шампунем.
— Это просто нечестно. — Глаза защипало, и я подняла взгляд к потолку, чтобы сдержаться. Моя выдержка трещала по швам. — Ответь, почему ты с ним? Чем он тебя держит? Ты заразился? Но ведь есть же лекарство. Есть вампиры, в конце концов, которые готовы тебя кормить.
— Дело не в еде.
— Тогда в чем же? Что у него было такое, что заставило тебя стать предателем. Ты же… верный…
— Как оказалось, нашлось кое-что.
— А знаешь, мне все равно. Я не хочу ничего знать, я хочу домой. Вы получили кровь. Что еще вам нужно?!
— Яйцеклетка.
— Я дам. Но не так же…
— Оплодотворенная.
Я беспомощно открыла рот, а слова застряли на онемевшем от осознания языке. Только дрожащие губы спасали меня от ругательств.
— Это делают в пробирках, на дворе двадцать первый век! — возмутилась я.
Олав устало выдохнул и, пожевав нижнюю губу, заговорил:
— Инфирмированные самки не могут производить яйцеклетки и формировать плаценту. Если токовая терапия не запустит эту способность, то до шестого месяца плод должна выносить суррогатная мать. Затем его пересадят в искусственную матку, созданную людьми десять лет назад, и отдадут счастливым родителям. Пока это работает… на коровах… в Австралии.
— Да что ты несешь?! Какие коровы, какие счастливые родители? Я не хочу, не могу в этом участвовать!
— Успокойся.
Олав, очевидно, устал ждать и резко пошел в наступление, бросившись закрывать мне рот. Я дернулась в сторону и, опомнившись, вскинула руку с оленьим шипом перед собой. Острие вонзилось ему в живот, разорвав рубашку, войдя в тело на целый сантиметр, как игла в подушечку для иголок. Из-под отверстия засочилась алая нитка крови, промакивая складки рубашки над ремнем. Но от легкости, с которой рог прокалывает мышцы и жилы, моя рука дрогнула, и удар получился слабым. Отбитое запястье отозвалось тупой болью, когда он одним ударом ребра ладони отбросил мою руку, и я выронила свое оружие.