Нет, Роберт уже ничего не понимал.
– То есть, в самом ритуале нет ничего страшного? Ни латыни, ни креста, ни крика? Тихо поговорить с демоном?
– Крест и латынь на усмотрение, как и Библия, – улыбнулся Конрад, – а вот крика нет, это так. Ровно как нет разлетающихся дверей, выбитых стекол, падающих люстр и выворачивающейся назад головы, крови из глаз и всего прочего, что там снимают ваши…коллеги. И не называй это ритуалом, мой друг, это не он. Это действо.
Беннет задумался. Его нахмуренное сосредоточенное лицо стало ближе к светлому состоянию души, но сам Беннет этого, конечно, не знал. Он пытался решить какую-то сложную задачу, но не смог, наконец, спросил:
– И что тогда в этих демонах страшного?
Конрад помрачнел. Ему-то казалось, что Роберт достиг понимания, ан нет! Его тянуло к страшному и зрелищному. Наверное, зря Конрад так разохотился на слова.
Как объяснить ему, человеку обычному, складному, живущему простой жизнью, что страшное – это не значит громкое, льющееся чернотой, пугающее левитацией? Нет, страшное – это то, что встречаешь вдруг во взгляде человека, в котором вольготно живет демон – безысходное и страстное одновременно. Страшно – это от воды, в которой тонешь и не можешь вскрикнуть, а не от волны, что катит на тебя бурей и, быть может, ещё не накроет.
Страшно – это не внезапная речь на чужом ядовитом языке, который человек в сознании и не знал бы, а то, что ты вдруг понимаешь этот язык, потому что его слышали древние люди, первые люди, пришедшие в мир – о погибели мира, которая всё равно придет.
Страшно – это не льющаяся изо рта желчь, а слепота в глазах, которые видели больше, ведь демоны любят развлекаться. Они показывают ужасы и человек слепнет, он уже мертв к тому моменту, когда помощь добирается до него и только остаётся еще ходить, пугать…
Страшно – это не про выбитую демоном дверь. И не про лопнувшие лампочки. Это про то, что пути назад нет. Конрад старался об этом не думать, ведь это не было его заботой и не было его обязанностью – переживать о людях, что выживают, что испытали на себе зло и вернулись к людям, в жизнь.
Но не стали прежними.
Он пытался не думать, но не мог. Он всё-таки был слишком близок к человечеству.
И как донести это до ребячливого, наивного режиссера? Как показать ему ужас? Как донести ему, что такое страх?
– Страшно то, как они близки к людям. И то, что только один, в лучшем случае один человек, мистер Беннет, получает нужную ему помощь, – Конрад сказал это спокойно и тихо. Как и полагается.
Роберт вздрогнул. Что-то проняло и его, он занервничал, засуетил руками, ища сигареты, нервно закурил, даже не замечая того, как поморщился его гость.
Признал сквозь зубы:
– Я думал, что всё это легче, чёрт побери!
***
– Фильм отвратителен, – Конрад дождался когда молодой режиссер отойдёт от очередного представителя прессы, вдоволь вдохнув славы. – На редкость отвратителен.
– О да, – мрачно отозвался Роберт Беннет, – но публика сожрала его на ура.
Это Конрад и сам видел. Много молодежи, много журналистов – ещё бы – ужастик года! Тьфу! И даром, что год еще не перешел и половины пути. Но что с Беннетом? Почему он так вдруг постарел и помрачнел?
– Знаете, я хотел сделать как надо, – вдруг горячо зашептал Беннет, даже схватился рукой за рукав Конрада, точно Конрад мог вырваться и убежать из его хватки. – Хотел. У меня даже была сцена, хорошая сцена, где герой не может криком справиться с демоном, потом успокаивается, говорит спокойнее…
– Неужели? – Конрад усмехнулся. Он не видел ничего подобного. он видел актрису-модель, которую ради души попытался поглотить самый классический и самый отдаленный образ демона, и героя, который орал на латыни несвязное, но привычное, и повторял про то, что злу надо «изыдеть».
Словом, всё то, что видел уже много раз в других фильмах, что пытались утверждать, что на этот раз снято что-то совершенно страшное.
– Да, – признался Беннет, – но продюсер сказал, что это дерьмо какое-то. Впрочем, он так про всё сказал, про все мои изменения.
Конрад с трудом подавил желание отозваться на это едкой шуткой. Это подавление далось ему с трудом – ехидная часть рвалась наружу, торопясь отозваться, что в принципе продюсер в любом случае был прав.
Но это было уже лишнее. Заметно лишнее, а Конрад не любил быть заметным.
– Короче, спасибо за помощь, – грустно улыбнулся Беннет, – и за честность. До свидания. Нет, даже не так – прощайте.
Конрад охотно пожал ему руку, замечательно игнорируя слово «прощайте». Он знал, к чему идет Роберт Беннет и уже видел множество заголовков в газетах о том, что подающий надежды режиссер после успешных съемок картины года…