Человек в мундире с шитым золотом воротником невольно вздрогнул.
— Ох! — воскликнула Мариетта, сообразив, что не желая того, выдала фельдшера. — Но его вины тут нет, он был вынужден действовать именно таким образом согласно приказу, так что я его прощаю… О, вполне искренне, да, от всей души… особенно, когда я встретила вас… И тогда я выбежала как безумная, пообещав Консьянсу найти того, кто поможет нам быть вместе, кто отныне не позволит разлучать нас… Выйдя во двор, я устремила руки и глаза к небу и увидела вас, сударыня… и не знаю почему, мне показалось, что это именно вы станете тем ангелом-хранителем, которого я искала… Вот почему я пришла! Вот почему я у ваших ног!
И Мариетта действительно упала на колени перед отзывчивой хозяйкой дома, по лицу которой, пока девушка говорила, тихо катились слезы. Мариетта с таким религиозным пылом целовала ее колени, словно перед ней была Мадонна.
Однако в ответ дама не промолвила ни слова. Только ее вопрошающий взгляд обратился к сидевшему за бюро офицеру; тот обернулся и, встретив этот взгляд, чуть заметно кивнул в знак согласия.
Затем он заговорил с гостьей:
— Дитя мое, я не очень-то хорошо слышал начало вашей истории, ведь я был занят работой. Скажите, этого молодого человека, этого раненого, этого слепого… зовут Консьянс?
— Да, господин начальник, — сказала Мариетта, вставшая при первых же словах офицера.
— Это солдат-артиллерист, у которого глаза сожгло пламенем при взрыве зарядного ящика, не так ли?
— Да, сударь, все так и есть.
— И кем вам доводится этот солдат, мое прелестное дитя? Он ваш брат?
— Я уже об этом говорила сударыне, — ответила девушка, опустив голову.
— Но ведь я вам тоже сказал, что не расслышал.
Мариетта тихо подняла на собеседника свои чистые, прозрачные глаза.
— Нет, сударь, — сказала она, — я вовсе не сестра ему, но с самого детства мы жили рядом, чуть ли не под одной крышей. Моя мать вскормила своим молоком и меня и его; его родные — мои родные; наконец, с тех пор как мы узнали, что такое труд, радость или страдание, — страдание, радость и труд объединили нас, и настолько тесно, что я годами верила: Консьянс — мой брат.
— А теперь перестали в это верить?
— С тех пор как его постигло несчастье, сударь, я поняла, что вовсе не сестра ему.
Офицер тоже встал, вышел из-за бюро и направился к Мариетте.
Девушка заметно вздрогнула, но хозяйка взяла ее за руку, и Мариетта немного успокоилась.
— Бедное дитя! — вырвалось у дамы.
— Значит, вы его любите? — спросил офицер.