— Какой способ?
— Увидите сами.
— Скоро?
— Через четверть часа, — ответил Бастьен, взглянув на те же часы.
— Боже мой, Боже мой, как же это долго — четверть часа!
— Ваша правда: когда не куришь и не пьешь, пятнадцать минут провести трудновато.
— Бастьен, друг мой, как я не подумала: ведь вы, быть может, еще в рот ничего не брали?
— Пропустил два-три стаканчика, и это все!
— А если я вам кое-что предложу?
— Ей-Богу, поскольку мне, быть может, придется часа два ждать у закрытых дверей, то я не стану отказываться, Мариетта.
— Так, пойдемте же скорей, — поторопила его девушка и повела в кабачок, находившийся в угловом доме. — Поспешим, Бастьен, ведь в нашем распоряжении не больше десяти минут.
— Ба, десять минут! — усмехнулся гусар. — За десять минут много всего можно сделать.
Бастьен вошел в кабачок и крикнул:
— Гарсон, бутылку вина, ломоть хлеба и два стакана!
— О, господин Бастьен, — заявила девушка, — я-то пить не буду!
— Бросьте, бросьте, я знаю, как вас заставить выпить.
— Ну и хитрец же вы, господин Бастьен.
— А это мы сейчас увидим.
Он взял бутылку, нацедил несколько капель вина в стакан Мариетты, свой же наполнил до краев.
— Неужели вы откажетесь выпить даже эти несколько капель? — не без удивления спросил он, взяв полный стакан.
— Даже эти несколько капель. Ведь вы, господин Бастьен, прекрасно знаете, что я пью только воду.
Бастьен поднял свой стакан:
— За здоровье Консьянса и с надеждой, что через пять минут вы его увидите!
— О, если так, то я не отказываюсь, — переменила решение Мариетта, — правда, я буду бояться, не закончится ли это бедой!
И бедняжка повторила, поднимая вслед за Бастьеном свой стакан:
— За здоровье Консьянса! И с надеждой увидеть его через пять минут!
— Да я и не сомневался, что вы выпьете! — сказал гусар, решительно атакуя ломоть хлеба, исчезающий прямо на глазах, и бутылку, через пять минут оказавшуюся совершенно пустой.
Прозвонило девять утра.
VI
О ТОМ, КАК МАРИЕТТА СДЕЛАЛА, НАКОНЕЦ, СТОЛЬ ТРУДНЫЕ ДЛЯ НЕЕ ПЯТНАДЦАТЬ ШАГОВ
Мариетта вслушивалась в дрожащий звон, как будто молоток, отзванивавший минуты, бил прямо в ее сердце; затем, когда угас последний отзвук, она воскликнула:
— Ах, вот и прошло пять минут!
— Пойдемте, — сказал Бастьен.
Он провел Мариетту к двери кабачка, и там они оба на мгновение остановились, устремив взгляды на вход в лазарет.
Два драгуна и гусар сменили кирасира, приняли приказ и в свою очередь приготовились отстоять два часа на посту.
Раненые не хотели, чтобы у их дверей несли караул часовые-иноземцы, и получили разрешение охранять сами себя, а точнее, это делали те из них, кто был близок к выздоровлению; этим и объяснялось то, что на часах стояли представители разных родов войск и соответственно в разных форменных одеждах.
Бастьен и кирасир обменялись взглядами. Взгляд недавнего часового говорил:
«В пять часов, как договорились?»
А взгляд Бастьена соответствовал примерно такому ответу:
«Все сказано, черт подери!»
Затем кирасир ушел и скрылся за углом улицы.
— Теперь, — предложил Бастьен полной нетерпения Мариетте, — оставайтесь здесь, дитя мое, и, когда драгун уступит мне свое место и скроется из виду, идите.
— Так вы по-прежнему надеетесь? — спросила Мариетта, и сердце ее одновременно сжималось и трепетало.
— Больше чем когда-либо, — подтвердил Бастьен.
И он направился к драгуну той походкой вразвалочку, что свойственна гусарам вообще, а Бастьену в особенности.
Бастьен не был приятелем драгуна, но был с ним знаком; впрочем, между жалкими остатками наполеоновской славной армии установилась духовная общность: то было братство по несчастью.
Кирасир выказал жесткость и неумолимость по отношению к Мариетте только потому, что она появилась перед ним в сопровождении прусского солдата и с русским пропуском в кармане.
То было, по сути, не что иное, как простая и чистая национальная оппозиция; при иных обстоятельствах его сердце, сколь бы оно ни привыкло защищать себя стальным покровом жесткости конечно же уступило бы мольбам Мариетты и настоятельным просьбам Бастьена.
Гусар ничуть не опасался, что встретит нечто подобное со стороны драгуна, но он решил предотвратить и малейшую возможность отказа.
Так что по отношению к новому часовому он предпочел иной маневр и, подойдя к нему вразвалочку, поздоровался: