Слова сына загипнотизировали мать, она не смогла ничего ему возразить, взяла Евангелие, которое сама же подарила сыну в его шестнадцать лет, чтобы он пошёл по правильному пути и приобщился к христианской семье, к христианской вере, и молча направилась в спальню. Отец подошёл к сыну, одобряюще похлопал его по плечу и спросил:
– Тебе помочь приготовить завтрак, а то нашей сейчас не до этого? Ты просто молодец. Я не думал, что так ответишь!
– Спасибо, папа, я сам, теперь мне многое предстоит делать самому, лучше посмотри, как там Надя, только не буди её, пожалуйста.
Отец легонько приоткрыл дверь в комнату сына и посмотрел на гостью – та спала ангельским сном. Даже положение тела было таким, как у Ангелов на католических статуэтках. Василий Петрович удивился такому сходству. А сходство было абсолютным, если не считать того, что не очень длинные, но вьющиеся волосы Нади были раскиданы по подушке. Он даже невольно подумал: «А почему бы Ангелам не быть женского пола? Очень даже мило!» И вернулся к сыну в кухню.
– Она мило спит, ну словно Ангел, спустившийся с небес. Даже не знаю, с кем её ещё можно сравнить?
– Надя несравненная и единственная, – сказал Борис с улыбкой.
– Да, – согласился отец. – И чего взбрело твоей матери вчера...
– Слушай, пап, давай не будем вспоминать о плохом, – предложил Борис. – То, что было, – прошло, впереди всё новое.
– Да, ты правильно заметил: не будем вспоминать плохое – оно прошло! Ну, вот мы с тобой и завтрак приготовили. Будем будить Надю?
– Жалко, – ответил Борис, – но пойду будить ангелочка в женском обличии.
– А что мы скажем по поводу... Зои Петровны? – спросил отец.
– Ну, скажем... простыла, плохо себя чувствует, сильная головная боль, что-то в этом роде, а ты уж любой ценой, папа, уговори её немного потерпеть, и пусть она не возникает, пока я Надю не отвезу в интернат.
– Попробую, сын, но ты сам уже всё сказал раньше моего, мне добавить чего-либо после тебя будет очень трудно. Ты прекрасно знаешь свою мать.
– Зна-аю, – протянул Борис и пошёл будить свою избранницу.
Он тихонько открыл свою комнату, вошёл и снова прикрыл дверь. Надя продолжала спать и чему-то улыбалась в своём сказочном сне. Борис наклонился, прикоснулся к волнистым волосам, осторожно поцеловал в щёку и тихонько сказал:
– Надюш, а Надюш, котик мой милый, просыпайся, дорогая, время пришло вставать, уже двенадцатый час.
– Н-нн-нн-аа, – потянулась она, просыпаясь. – А где это я?
– Ты у меня в гостях, ночевала, – ответил Борис, гладя её по волосам. – Как спалось, котик?
– Как в райском саду, – ответила Надя, натягивая одеяло на грудь. – Я так сладко никогда не спала. А который час?
– Двенадцатый, любимая, – нежно ответил Борис.
– Что же вы меня так долго не будили? Слушай, скажи откровенно: пока я спала, ты ко мне не подходил. А?
– За кого ты меня принимаешь? Я что, нарушу своё слово?! Я спал в этой комнате на раскладушке – не успел ещё убрать, чтобы тебя не разбудить…
– Ну ладно, ладно, не обижайся, я просто спросила. А теперь выйди, я переоденусь и приведу себя в порядок. Войдёшь только, когда я позову, не раньше! А что на мне одето?
– Это гигиеничное одноразовое бельё. Выкинь его, оно уже не пригодно для применения. Хорошо, я только раскладушку уберу, чтобы не мешалась, и буду ждать, пока позовёшь, – согласился Борис и вышел. Он вернулся в кухню, отец был там.
– Только что пришёл из спальной, – сказал он. – Мать читает твоё Евангелие и сильно плачет. Видимо, до её сознания доходят твои слова и то, как она была ночью и сегодня утром не права. Я не стал её тревожить, пусть поплачет, говорят, когда человек плачет – из него выходит всё плохое, и душа очищается. Пусть поплачет, не будем ей мешать. А ты Надю разбудил?
– Да, – ответил Борис. – Только она меня выставила, пока переодевается!
– И правильно сделала! Какая же она у тебя молодец…
А с Зоей Петровной происходило что-то непонятное для неё самой. Она вдруг – нет, не вдруг, а после того, как открыла Евангелие и стала проникновенно его читать, – поняла, насколько глубоко она ошибалась в некоторых взглядах на жизнь. Поняла, как глубоко и больно она оскорбила Надю заочно, а это было намного хуже, чем высказать обиду в лицо.