Приведенный отрывок из работы Алехина, по содержанию своему и применительно к своей области, представляет прямую противоположность цитированным выше суждениям Архангельского. В одном отношении мысли обоих авторов являют "параллелизм": оба они рассматривают "русскую равнину" как "месторазвитие" русской географической науки (в различных ее отраслях) и со свойствами русской равнины как "месторазвития" сопоставляют определенные черты в развитии этой науки: малую выраженность "тектонических" (геоморфологических) изучений (Архангельский), яркую представленность в ней изучений ботанических и почвенных (Алехин). Русская географическая наука — своеобразный мир, со своим языком и своей "поэзией понятий"; как в свою очередь европейская географическая наука, в геоморфологическом своем уклоне, тоже представляет собой особый мир, имеет особый язык и свою "поэзию понятий". Характерно: в европейской науке ряд ботанико-географических и почвенных терминов выступает не переведенным, в русском обличье; примеры: toundra, podzol, tcherooziom; наоборот, русские работы по вопросам геоморфологии (тектоники) пестрят такими терминами, как "горст", "грабен", "мульда". <…>
От частного вопроса о развитии русской географической науки возвращаемся к вопросам "геософии" в более общей постановке. Начнем с вопросов, касающихся России-Евразии. Смычка географии с историософией подразумевает наложение на сетку географических признаков сеток признаков исторических, которыми характеризуется Россия-Евразия как особый исторический мир… Черты духовно-психического уклада, отличия государственного строя, особенности хозяйственного быта не образуют ли "параллелизмов" сетке географических различений? Установление и анализ таких "параллелизмов" и является главным предметом геософин в ее применении к России-Евразии. В этих строках не будем ставить себе этой обширной задачи. Укажем только, что при возможности и наличии определения России как особого географического мира самое существование русской историософии как одной из важнейших магистралей русской культуры, историософии, для которой определение России как особого исторического мира является основной категорией мышления, — в этих условиях, повторяем, само существование русской историософии поставляет и обосновывает намеченную задачу…
Задача эта приложима не только к России-Евразии. Постановке проблемы нужно придать более общую форму. Не может ли всякий исторический процесс быть рассматриваем с точки зрения "месторазвития"? Причем "месторазвитие" (согласно сказанному выше) нужно понимать как категорию синтетическую, как понятие, обнимающее одновременно и социально-историческую среду, и занятую ею территорию.