Ещё раз я струхнула, когда попала к другому доктору, пожилому абхазцу с грустными глазами, который тоже задавал странные вопросы. Когда дошли до вопросов «Есть ли у вас голоса «внутри головы», с которыми вы ведете мысленный диалог?» и «Есть ли у вас ощущение действия воли извне, управляющей вашим душевным процессом?» я чуток напряглась. Но виду не подала.
Так что всё прошло довольно гладенько.
После обследования был обед, давали рассольник и ячневую кашу с котлетой. И ещё компот с булочкой. Еда была неожиданно вкусная. Я вспомнила еду в государственных больницах в моем времени и вздохнула. Приоритет явно был за этим временем.
Мои соседки вернулись к обеду. Одна, молодая совсем женщина, лет двадцати была с диагнозом «послеродовая депрессия», её периодически, раз в полгода, здесь лечили уколами. Звали её Татьяна. Она была молчалива и задумчива. На вопросы почти не отвечала. Просто сидела. Если ей говорили делать что-то — делала. Если не говорили — просто сидела.
Вторая была сухонькая старушка в белом платочке, божий одуванчик, зато очень разговорчивая. У неё было какое-то старческое расстройство, и она тоже периодически здесь проходила лечение. Звали её Серафима Григорьевна.
Так что новичком была только я.
После обеда был «тихий час», затем полагалась прогулка.
Мы с Серафимой Григорьевной вышли в тесноватый палисадничек, огороженный очень высоким забором. В палисадничке росли чахлые деревья, в основном вишни и старые тополя. На затоптанной клумбе, вместо цветов, были только одуванчики и кое-где торчали пучки глухой крапивы.
Мы чинно прошлись по посыпанной песком дорожке, и Серафима Григорьевна показывала поочерёдно на гуляющих пациентов и тихим голосом сообщала у кого какой диагноз и всю биографию подробно. Периодически на глаза попадался дюжий санитар, по виду — старший брат майора Айсберг. Внешне он напоминал орка, только без секиры. Очевидно, он следил здесь за порядком.
— А вот это Вася. Он из деревни Калиновка, — показала на тщедушного мужичка, который робко жался на лавочке, словоохотливая соседка, — он как-то с библиотекаршей кобелился, а его жена застала и сильно побила его. С тех пор он тут раз в полгода лечится. Совсем никудышный стал, всё забывает и всего боится. Особенно женщин.
Я с уважением подумала о супруге любвеобильного Васи и вспомнила, как Будяк возлежал на Нинке. Настроение испортилось. Мне больше не хотелось гулять, но по графику было ещё целых пятнадцать минут. Пришлось медленно нарезать круги и слушать болтовню Серафимы Григорьевны:
— А это Степанида, — старушка указала на крепенькую приземистую бабёнку, лет сорока пяти, — она так-то нормальная, работала в сельпо в Громовке и проворовалась. Там большая недостача была. Так она сюда как-то устроилась, чтобы не посадили её.
Степанида стояла у забора и о чём-то думала, не замечая ничего вокруг.
— Тьху, симулянтка проклятая! — Серафима Григорьевна сердито сплюнула.
Серафима услышала своё имя и вздрогнула. Она посмотрела на нас вопросительно, но мы пошли дальше.
— А это Валерочка, — внезапно ткнула пальцем Серафима Григорьевна в окруженного хихикающими санитарками бородатого мужичка в больничном халате. — Валерий — творческий человек, великий музыкант и артист. Наша местная знаменитость. Говорят, сам Кобзон позавидовал его таланту и наговорил руководству про него ужасных вещей. А Валерочка всё так близко к сердцу принял. И больше не может петь. И поэтому теперь он здесь. Бедняжка…
С любопытством я обернулась посмотреть на бедняжку и остолбенела — это был Горшков личной персоной!
Твою мать! Кобзон ему позавидовал!
Эпилог
После прогулки были еще две процедуры, правда недолго. Но умаялась я знатно. Не столько физически, сколько морально. А до вечера ещё ого-го времени. В палате я больше оставаться не могла — Серафима Григорьевна уже задолбала своей болтовней. Просто какой-то поток сознания. Я вышла на открытую веранду, которая летом служила ещё и дополнительным вестибюлем с функцией игровой комнаты. Мне позарез нужно было вдохнуть хоть чуток воздуха и побыть хоть немного в тишине. Не могу здесь больше! Давит на меня вся эта обстановка!
И как только врачи выдерживают этот постоянный гнёт сумасшествия и сами не сходят с ума?!
Хотя, глядя на большинство докторов в этом заведении, я уже отказывалась понимать, кто из них серьёзнее болен — пациенты или врачи.
Я медленно подошла к затянутой металлической решетке, выкрашенной, как и всё здесь, тёмно-синей масляной краской, и вдохнула свежий воздух из пожухлого от недосмотра палисадника.