Придерживая небрежно запахнутое пальто, Митя медленно, даже слегка пошаркивая, преодолел крыльцо в несколько ступенек, вошел в открытую Майклом дверь, пересек холл, стараясь не глядеть в сторону до блеска отполированного черного «Steinway», по затейливо изогнутой лестнице, по сочному бордо пушистого ковра поднялся, наконец, к себе в номер.
Подъем дался нелегко, но ведь второй этаж всего… табличкой обозначен, как первый, а ноги стопудовые, будто переход через Альпы совершает, куда это годится! Он теперь попросту боялся пошевелиться, боялся новых видений. Тараканами заползающих, проникающих отовсюду! В памяти, как по команде, возникли улыбающиеся китайские и корейские музыканты в белых майках с тесемочными горловинами, стайкой сбившиеся перед жеребьевкой, числом они явно превосходили европейцев. Впрочем, Митя хорошо знал, что русскую пианистическую школу все еще называют лучшей в мире, но уже известно — воля к победе у восточных конкурентов куда сильнее. Умеют сконцентрироваться в нужный момент, выносливы, терпеливы, вымуштрованы. Но какое это имеет значение? Сделать для победы все, что в его силах, он просто обязан. Он сделает. А сейчас — думать о чем угодно, но не о музыке. К черту конкурс! — до завтра, по крайней мере.
Он вдруг осознал, что не может отвлечься. Так начинается невроз, так сходят с рельсов. И эта комната с голубой мебелью раздражает его. И вид из окна, где застывшие деревья кажутся вклеенными в голубоватую синеву горного пейзажа. Он в изнеможении лицом вниз повалился на широкую и преувеличенно гладкую кровать, преодолевая настойчивое желание спуститься в холл и крепкими пальцами, неторопливо пройти еще раз первую часть фортепианного «Концерта» от начала и до конца.
Нет, нет и нет! Постоянно заниматься — разновидность тика, никакой необходимости тревожить клавиши по пустякам. Одно необходимо — расслабиться наконец, уснуть без снов и видений. Снова и снова считал он до десяти, но заполошная бодрость изводила душу, отменяла любые усилия. В конце концов сухое треньканье телефона отвлекло от настойчивых попыток забыться. Митя судорожно схватился за бликующую пластиковую соломинку для связи с большой землей: SOS! Ему не нравится эта гостиница на отшибе, он комфортабельно оторван от реальности, только и всего! И официант по утрам смотрит каким-то странным изучающим взглядом, словно собирается писать его портрет, а метрдотель подчеркнуто, надоедливо, дрессированно вежлив. И зачем эта подчеркнутая вежливость, зачем? Он сорвался в трубку, он почти кричал, не делая пауз.
Спокойный, как всегда, голос Исидоры Валерьевны вклинился в этот монолог отчаяния, останавливая истерический разгул сознания выпестованного ею ученика:
— Митя, подчеркнутая вежливость неизмеримо лучше любого хамства. Я тебе это и раньше говорила. Как твои дела, как жеребьевка?
— Меня дико раздражает гостиница, Исидора Валерьевна.
— Это я уже поняла, дальше.
— Я не могу успокоиться, начинаю волноваться, когда оказываюсь здесь.
— С непривычки, пройдет. Чуть освоишься, это быстро в твоем возрасте, установится ритм и распорядок, почувствуешь покой и уют. Не все сразу. Ты умен и талантлив! — помни об этом каждую минуту. И не отвлекайся на мелочи. Не надо рассматривать соперников, ты не на дуэль после бала приехал. Есть только ты, и есть твоя программа, ты ее превосходно знаешь, выучил, отшлифовал. Ты уже взрослый, даже слишком! Помни, легендарный Эмиль Барденн в двадцать пять лет достиг вершин славы.
— Я не знаю, как обозначить, но странное смятение внутри. Я появляюсь в жерле адского котла — административный корпус и концертный зал иначе не назовешь — тут же смущаюсь, все рассыпается. Вокруг столько китайцев и корейцев, они иначе играют, иначе реагируют, так нехорошо говорить, но я теряю самообладание, постоянно с ними сталкиваясь, слушая их игру!
— Не слушай.
— Я поневоле. Мимо прохожу, часто двери открыты.
— Митя, этот конкурс в высшей степени европейский. Потому я и хотела, чтобы ты непременно в нем участвовал. Кто лучше может прочувствовать музыку Барденна — ты, кого я растила мыслящим человеком, воспитанный на беспрерывности традиций, умеющий к тому же сильно и глубоко чувствовать, — или пианист, приобщающийся к чуждой ему культуре? Если бы тебе предстояло играть китайский фольклор — я бы, пожалуй, переживала.