«Нет ничего более материального, чем музыка», — он где-то вычитал фразу? Или придумал сам? Почему кажется, что в письме Барденна он встречал ее? Но ведь писем не видел никто, их не существует! А он, без сомнений, читал одно из них. Или ему читали вслух. Но кто, когда, где?
Длинное письмо, многостраничное, приступами, наплывами возникало в памяти:
«Любые внешние, осязаемые формы жизни — обманка. Музыка — живой организм, не потревожить ее — она и не побеспокоит никогда. Объективная реальность, форма сущего, но открыть источник и вызволить: услышать, зафиксировать, выписать, знаками воспроизвести, сделать доступной, звучащей, извлечь из тишины, — дано лишь избранным.
Видимые объекты дурачат нас, они появляются, исчезают, меняют форму. Музыка — истина, познание истины бесконечно.
Те, кого она выбирает, — уходят в иное измерение, музыкант в миру не живет. До него можно дотронуться, можно любить, можно обидеть, но он всего лишь проводник звука, посланник гармонии, несущей сполохи яркого света в мир, пожираемый огнем дьявольских страстей. В музыке — спасение. В музыке — погибель.
Меня губит гордыня моя, стремление к совершенству, к абсолюту. В глубины внедрился, там и остался. Безвозвратно».
Цитаты будто выдернуты откуда-то, можно трактовать как послание любимой, можно как предсмертные раздумья. Или постсмертные? Конкретики в тексте нет.
Сонату Барденна он теперь стал играть, будто озвучивая письмо гения. Во время второго тура его исполнение вызвало шок, величавая поступь финала заставила присутствующих оцепенеть на какое-то время — то ли от восторга, то ли от ужаса.
Первые аплодисменты раздались минут через пять, вначале нестройные, но постепенно набрали мощи, объединили зал в порыве долгих, изматывающих оваций. Митя понял: строки Эмиля Барденна он донес чуть ли не дословно, удалось.
В финал он прошел без единого голоса «против». О Вележеве уже уверенней стали писать как о потенциальном победителе. Он вызвал зрительские симпатии, он расположил к себе жюри — небывалое единодушие! Кто сказал, что конкурс — это сплошь дрязги, необъективность, скандалы, зависть и неоправданные амбиции?
Илона встретила его за сценой, обнимала, ерошила волосы, льнула. Он запомнил это: ее тело льнуло, прикасалось, но у Мити возникло ощущение, что она где-то далеко-далеко. Две девушки — одна рядом, она поздравляет, произносит правильные слова, ее можно потрогать. И другая — будто на вершине горы — маленькой еле видимой точечкой, она вот-вот исчезнет, но напоследок кричит что-то, расслышать невозможно, точечка движется, будто машет ему, она легкая и похожа на Илону, она звонко смеется, переливается, длится смех, он слышит! — и убегает, уже не видна. Митя вглядывался в изогнутую опустевшую линию, ему хотелось снова увидеть точечку-Илону, прокричать в ответ, как она нужна ему, как истосковался он без нее, но дождется, непременно дождется!
Но никто не услышит. Там никого нет.
— Митя, это было неподражаемо! Эта соната, наша соната! звучала резко, мрачно, трагический финал, я даже заплакала. И не я одна. В зале творилось что-то невообразимое, ты заставлял чувствовать вместе с тобой.
— Чувствовать можно заставить, когда железно выстраиваешь форму и прочитываешь текст так, как он написан. Чувства заложены в тексте. Я сегодня был добросовестным исполнителем, не более. Но щепетильно добросовестным. Илона, гляди, толпа надвигается, давай улизнем, сбежим отсюда вместе! — Он уже было потянулся к пальто, как Илона горячей скороговоркой запротестовала:
— Митя, всего несколько вопросов прессы, ну потерпи, это очень важно! Ты можешь принимать поздравления, фотографироваться… говорить буду я, если ты не возражаешь. Ничего лишнего не скажу, не волнуйся. В другой раз сбежим, у меня еще встреча с Питером Уэйлем запланирована, он предупредил, что разговор будет важным. — Митя рассеянно кивнул, ей показалось, что в знак согласия, но на самом деле он повел подбородком, упрашивая судьбу повторить давешний мираж с точечкой на вершине горы. Он вглядывался пристально, но вершина была пуста. Нету там никакой девушки-точечки. «Не время», — подумал он.
— Не время, — повторил вслух невольно, хотя желающие поздравить уже заполнили гримерную комнату.
— Дмитрий Вележев хочет сказать, что не время пока поздравлять его, хотя видеть вас ему очень приятно, — затараторила Илона, обворожительно улыбаясь всем сразу и никому в отдельности. — Конкурс еще не закончился, впереди финал, и лучше дождаться решения жюри. А музыкант устал, нуждается в отдыхе. Позже я отвечу на все вопросы, а сейчас — позвольте мне проводить Дмитрия к машине. Минуточку терпения, господа, скоро увидимся, обещаю.