И все же до последнего момента я надеялся, что ошибаюсь. Может, именно поэтому мне так легко удалось изобразить удивление. Гораздо тяжелее оказалось сохранять молчание, когда этот ублюдок рассказывал о том, что он сделал с моей семьей. Вот когда я пожалел, что Рита не отдала приказ молчать всерьез. И все же сдержался. Ведь мне на руку были его откровения.
Когда-то дядя Толя действительно практически заменил мне отца. Он всегда находил для меня время, никогда не забывал о моих днях рождения и поздравлял с победами – все то, чему мой собственный отец предпочитал бизнес. Я всегда был благодарен дяде Толе за это, ведь я так отчаянно нуждался в родительской любви. В том, чего цинично лишил меня человек, столь лицемерно изображавший привязанность. Человек, виновный в смерти моей матери, заставивший моего отца возненавидеть меня. Вербинин манипулировал мной, медленно превращая в то чудовище, которым напугал мою маму – и теперь рассказывал об этом, явно гордясь собой.
Ненавижу.
И сохраняю самоконтроль, потому что то, что он уготовал Рите – куда хуже всего того, что он сотворил с моей семьей.
Моя особенная девочка… действительно особенная, настолько, что даже джины хотят обладать ею. Но меня бросает в дрожь одна только мысль, что Вербинин собирается принести ее в жертву. Риту, с ее изумительной наивностью, силой духа, волшебным голосом, милую, очаровательную, невинную… Слишком юную, чтобы умереть. Умереть вот так – подарив беспринципному мерзавцу возможность менять мир в угоду себе.
Меня просто потряхивало от желания врезать по его самодовольной роже. Но я сдерживался, ожидая оговоренного сигнала. Потому что Вербинин был здесь не один. И его сыночек – не единственный, кто прятался в темноте. А Рита медлила, ждала чего-то, и приходилось подыгрывать отчаянно смелой девчонке, в надежде, что она знает, что делает. Я даже позволил Лехе ударить себя, изобразив боль, хотя принял удар без малейшего ущерба для себя. И оно того стоило – ведь Вербинин напоследок признался в убийстве.
Но Рита заставила меня поволноваться. Я мог бы начать и без приказа, но понимал, что без дополнительного стимулятора могу и не справиться. Каким бы сильным бойцом я ни был, против пули с голыми руками не попрешь. И все же я приготовился и подобрался, неотрывно глядя на Риту. Если она начнет говорить, повторяя за Вербининым, я рискну. В любом случае, нельзя давать этому человеку такую власть. Мне придется помешать ему – пусть даже ценой собственной жизни.
И Рита заговорила. Медленно, словно с усилием…
- Пара минут уже прошли, так что можешь говорить, Матвей. Защити нас.
Мое тело прекрасно знало, что нужно делать, чтобы исполнить этот приказ. Быстрым движением я выбил пистолет у Лехи, самонадеянно стоявшем слишком близко, и оглушил его ударом в висок. Нырнул в темноту, закрыв глаза – зрение могло только помешать. Я ориентировался на ставшее шумным дыхание прятавшихся в темноте бойцов, обезвреживая их – одного за другим. Они стреляли – давая мне полное представление о своем местоположении, но я двигался слишком быстро, даже для своих возможностей.
Вербинин не успел закончить читать свое заклинание, когда очутился под прицелом пистолета.
Он вздрогнул. Пальба, беспорядочная и короткая, почти не отвлекла его от важного занятия, и теперь он смотрел на меня – точнее, на ствол в моей руке – расширившимися от изумления глазами.
- Что за… - он огляделся, словно в поисках поддержки и сглотнул, обнаружив тела своих сообщников, вывалившиеся на свет.
- Все кончено, - произнес я безо всяких эмоций.
- Матвей, ты же не станешь стрелять? – улыбнулся он довольно жалко. - Ты же…
Он метнулся вперед, но я все еще находился под действием приказа. У него просто не было шанса.
Стрелять и не пришлось.
Я скрутил Вербинина болевым приемом, когда двери подвала распахнулись, пропуская полицию. Нас немедленно окружили, и мы оказались под прицелом десятка автоматов. В просторном подвале как-то сразу стало тесно, и я, повинуясь коротким распоряжениям полицейских, отпустил своего противника, отступая в сторону. Краем уха я слышал, как зачитывают статьи ареста Вербинину – ритуальное убийство, похищение, махинации с контрактом, планирование убийства, принуждение к самоубийству… Любого их этих обвинений достаточно, чтобы упечь в тюрьму на несколько пожизненных сроков. Но судьба дяди Толи волновала меня в этот момент меньше всего.