Закат цвета запекшейся венозной крови неторопливо захватывал небосклон. Растекался в вышине размытыми красными струями, метил щедро замешанном на меди золотом, ошметки низко летящих облаков, и окрашивал кроны сосен в глубокий багрянец, суля его зрителям сырую и холодную ночь. На его фоне мутноватая вода лесного ручья казалось почти черной. На берегу потока потрескивал небольшой костерок. Над огнем на воткнутых в землю прутиках чуть слышно шипя и недовольно потрескивая, запекалось несколько не слишком крупных рыбешек. Поставленный прямо на угли небольшой носящий на себе множество отметин и небрежно выправленных вмятин котелок исходил паром. Поверх прореженных чьей-то рукой зарослях молодого тальника висел изорванный в клочья плед огромных размеров. В ручье что-то возилось и громко фыркало.
— Сив… — Прохрипел с трудом продравшийся сквозь прибрежный кустарник Август и покачнувшись прислонился к дереву. — Сив, это… Это ты?
Фырканье на миг прекратилось. Ветви кустарника качнулись, и из зарослей вынырнуло на редкость недовольное лицо великанши. Скользнув взглядом по еле стоящему на ногах гостю северянка громко засопела и оскалившись словно увидевшая перед собой наглого дворового кота, собака, зло сплюнула под ноги.
— Ну, я. — Недовольно буркнула она и выжидающе уставилась на Августа.
— Сив я… Я кажется умираю… Ожоги… Клеймо… Они меня клеймили… — Юноша всхлипнул.
— Жопа конская… — С бесконечной тоской, словно уставшая от капризов избалованного ребенка повторила великанша и тяжело вздохнув покачала головой. — Вечером духи сказали мне, что теперь мы будем теперь вместе. Потому я и ждала… И хватит на меня пялится как собака на кость.
— Я не… — Болезненно застонав, цу Вернстром отвернулся и скрестив руки сел на землю.
За спиной раздалось шуршание листьев и приглушенная ругань великанши.
— Не высохло… Ладно… Все. Теперь можешь смотреть. Раздраженно одернув обернутый вокруг пояса плед, дикарка отбросила мокрые волосы за спину и присев перед костерком на корточки поворошила угли пальцами.
— Я… Кряхтя при каждом движении Август не вставая с четверенек подполз к костру, протянул к лениво танцующим язычкам пламени дрожащие руки и тут же их отдернув, продемонстрировал великанше обширный кровоточащие ожоги на тыльных сторонах ладоней. — Паладины… Белый орден… Путники… Они отняли у меня замок. Поставили клейма, как будто я преступник… Прижгли как скоту… Я… Я не знаю что делать дальше… Поэтому я искал тебя… Если ты… Голос юноши сел, слова превратились в неясное бормотание…
На берегу воцарилось прерываемая лишь потрескиванием костерка тишина. На задумчивом лице северянки плясали отсветы пламени. С волос медленно стекала влага.
— Ну клеймили и клеймили. Бывает. Меня тоже один раз клеймили. Только у меня все прошло. — Проворчала великанша не отрывая взгляда от костра.
— Меня лишили земли. Права на владение землей. У меня нет денег. Нет слуг. Нет манора. Даже сменной одежды нет. Они отняли у меня все. Я теперь нищий… Нищий. — Закрыв глаза Август прижал дрожащие ладони к лицу. — Я не знаю. Не знаю, как дальше жить.
Дикарка надолго задумалась.
— Они не отняли у тебя не все. — Ворчливо заметила она наконец. — Может у тебя нет красивой тряпки для соплей, может нет слуг, большого каменного дома и серебряного блюда, чтобы есть с него перепелок в меду. Может у тебя нет столько монет как у других богатых бондов. Но они отняли не все. Они не искалечили тебя. Не отрубили руку или ногу. Не выжгли глаза или отрезали язык. Не кинули в яму. Не заперли в клетке. Не распяли на столбе у дороги. Они даже оставили тебе сапоги.