Сидели с Французом, пили чай из трав, говорили. В тростнике надрывались лягушки, заглушая своим ором близкие разрывы. А вот голосов птиц не слышно: подались от греха подальше туда, где тишина живёт.
Глаз у него закрыт — будто прищурился перед выстрелом. Лоб перечеркнут глубоким шрамом. На руке следы ожога и шрамы. Его давно должны были комиссовать, а он сбежал из госпиталя в свой батальон. Это уже диагноз.
Все его ранения сентябрьские, когда укры проломили нашу оборону и двинулись на Изюм. Вообще о ранениях расспрашивать не принято: захотят — расскажут сами. Вот и он сам завёл разговор, но не столько о себе, сколько о Вороне, своём погибшем друге. Они тогда на «уазике» рванули в свой батальон: БК везли. Не знали, что его уже смяли и что на лесной дороге их уже поджидает засада.
Из «Корда» укры ударили почти в упор, рассыпав лобовое стекло и прошив Ворона насквозь: броник против крупного калибра что фанера. Французу осколок стекла вошёл в глаз, хотя по пронзившей боли будто проник в мозг. Пуля порвала мышцы на ноге, которая сразу же одеревенела. И всё же он смог удержать машину и вошёл в поворот чуть ли не на двух колёсах, едва не скребя бортом по грунту. Он почти вырвался, но разорвавшаяся сзади граната из РПГ подбросила машину, и та пошла юзом в кювет, опрокидываясь. Из разорванного бензобака бензин залил руку и вспыхнул.
Французу повезло: укры решили, что Ворон был один. А он, загасив пламя на горевшей руке, волоча ногу, ослепший от боли, брёл по лесу. Обессилев, падал, вставал и снова шёл. И так пять часов. Думал, что уже выбрался к своим, а вышел опять к своей машине — закружил леший, привёл к погибшему Ворону. Укры выволокли того из кабины и бросили на горевшую землю. Зачем?!
— Понимаешь, он погиб в сентябре, а в феврале родился у него сынишка. Ну как я мог по госпиталям валяться? Как сыну его скажу, что не отомстил убийцам его папки? Нет, платить им и не расплатиться. Никогда. Они из 93-й мехбригады были. Я их в плен не беру.
Он помолчал, докурил сигарету, каблуком капнул песок и спрятал в ямку окурок. Лягушки совсем страх потеряли и орали изо всех сил. Или пели свои лягушачьи песни? А может, души погибших солдат оплакивали?
— Это самая страшная война в столетии. Гражданская, сами с собою воюем. Нет у меня зла на них и гнева тоже нет, как и ненависти. Ничего нет. Для меня их просто не существует. Изначально не существует, потому я их не убиваю — я мир от скверны очищаю. Я — чистильщик. Они нелюди, им не место на земле. И мы их всё равно одолеем. Несмотря ни на что и вопреки всему.
Из резервов у комбрига оставались только автомат с неполным БК, шесть гранат и две «мухи». Положенный по штату адъютант уже третий час лежал за стеной сарая с простреленной головой — не было возможности вывезти. Который день его бригада не вылезала из непрерывных боёв, и он уже дважды самолично выходил в окопы, чтобы отбить атаку. Обещанное подкрепление не дошло: его бросили на фланг и положили на «штурмах».
Повезло: укропы выдохлись, и теперь работала только их арта. Комбриг не материл начальство: он от них ничего не ждал и надеялся только на себя и своих бойцов.
— Работаем, парни, работаем, всё нормалёк.
И они работали. Спокойно, не обречённо, даже с куражом.
Мы встретились с ним вечером: пришла подмога, и он выбрался в штаб. Нет, вовсе не для того, чтобы высказать всё, что он думал о способностях старших начальников. Они для него понятны со своей мозговой стерильностью. Он приехал, чтобы доложить: его ребята выстояли. Вопреки здравому смыслу. Рутинная работа — докладывать, выслушивать, убеждать. А потом послать все штабные замыслы коту под хвост и сделать по-своему, но так, чтобы комар носа не подточил. Чтобы свести к минимуму потери, а лучше вообще избежать их, но задачу выполнить.
Комбриг устал. Очень устал. Зверски. А еще у него разламывалась голова до темноты в глазах — старая контузия давала себя знать. Ему бы в госпиталь для начала, а потом в санаторий, но он молчал и лишь скрипел от боли зубами. Он не мог оставить свою бригаду. Не имел права. Он — офицер, а значит, честь прежде всего.
Это тоже наша армия. Прежняя, комбриговская, ещё советская. Хорошо бы будущая, но не по годам увидеть её рождение. Хотя нет, она рождается сейчас, очищается, преображается. Наша, родная, российская, армия вот таких комбригов и комбатов, таких бойцов, которые готовы стоять до конца. А эти с торгашеским сознанием уйдут. Это пена, из которой никогда не родится Афродита. Они временщики. Время очищения уже наступает и наступит.