Комбат ремонтного батальона молод, подтянут и строг, но вся строгость объясняется нечеловеческой усталостью. Круглосуточно принимает технику, организует ремонт, проверку, отправку. А еще надо накормить и напоить прибывающие экипажи. Спит урывками и всё больше на ходу. Нам он не очень рад, хотя гостеприимно предложил переночевать, обещая тихое местечко под раскидистым орехом — гарантия, что тебя не намотает на траки в темноте, но мы категоричны: надо ехать, это лишь короткая остановка по требованию.
Слесари, мотористы, оружейники и прочие работяги сугубо мирных профессий в военной форме, чумазые и с руками по локоть в мазуте, копаются в моторных отсеках, меняют опорные катки и траки на танках и БМП, лебёдками поднимают двигатели, меняют направляющие на «градах» и «ураганах». Вот взревел двигатель, и очередная бээмпэшка уходит на прогон — надо проверить реанимированный мотор на самых запредельных режимах.
Рембат расположился в поле и со стороны похож на колхозный тракторный стан со сломанными тракторами, комбайнами, сеялками-веялками. Впрочем, танки и БМП с задранными или опущенными стволами, РСЗО, грузовики, мощные скрепера и экскаваторы не приспособлены ни к посадке, ни к уборке, хотя перепахать земельку могут запросто и глубоко. Да и засеять человеческими жизнями тоже.
Жара удушающая, броники сняты, но лежат рядышком вместе с автоматами — всё под рукой. Перерывы на перекуры, обед или отдых не предусмотрены — техника должна быть возвращена в строй в кратчайшие сроки.
Комбат превратил территорию рембата в редут со рвом и обваловкой высотой метра в три. Предусмотрел ходы-выходы, визуальная охрана по периметру, постоянно дежурная группа оперативного реагирования. И не зря: «Точка-У» легла метрах в двухстах, и все осколки принял на себя земляной вал. Точнее глиняный, плотный и рыжий. Ребята нарекли его «Чубайсом» или «Рыжим Толиком» и говорят, что впервые в жизни он сделал доброе дело, хотя и не по своей воле.
Котлован эта баллистическая фугасно-осколочная дура вырыла приличный — метров шесть-семь глубиной и метров семнадцать в диаметре. В кратере несколько крупных осколков, основная масса в «оборонном» валу базы. Если бы не предусмотрительность комбата — быть беде: посекло бы — покосило и собрало бы обильную жатву из солдатских жизней.
В общем-то комбат спас десятки, а то и сотни жизней, и десятки машин, вселил в солдатские души уверенность в безопасности. Не знаю даже, какая награда за это может быть и будет ли вообще, но моторист возраста далеко не юного, вытирая ветошью руки, на мой вопрос улыбнулся:
— Батя придумал. Дай Бог ему здоровья и хорошей службы.
Батя — вот так уважительно сказал контрабас. Батяня-комбат, хотя этот батяня ему чуть ли не в сыновья годится. Но на войне уважают не возраст командира, а его заботу и умение беречь солдат.
Комбат отказался фотографироваться: зачем, мол, мы тыловики, мы подвигов не совершаем, мы просто работаем. Досадую, что фамилию и имя его запамятовал.
За время нахождения в бригаде не раз и не два слышал и о комбриге, и его заме уважительное «Батя». Это про них. Это как орден, который выдают не ко дню рождения. Это надо заслужить.
Танк шёл как-то натужно, словно через силу. Рядом верной подругой прихрамывала бээмпэшка. Нет, она, конечно, не могла хромать — не колёса же, траки всё-таки. Но ощущение хромоножки давали неровность дороги и неритмично работающий двигатель, из-за чего она шла рывками, переваливаясь с боку на бок.
На моторном отсеке танка на бушлате лежал танкист; второй, пристроившись рядом, придерживал его. Машины остановились, к танку бросились бойцы, на ходу растягивая носилки, но сидевший соскочил первым. Из люка ловко выбрался механик-водитель, невысокий и крепко сбитый, коротко стриженный и по виду вольный сын степей. Они аккуратно сняли лежавшего и бережно переложили его на носилки.
Когда раненого унесли, тот, что был на броне вместе с раненым, стянул шлем, вытер ладонью лицо и надел кепку. Был он невысок, коренаст и с виду неказист, с длинными не по росту руками, с небольшой бородкой на скуластом, азиатского типа лице. Он мазнул взглядом по лицам стоящих, и вдруг его прищуренные монгольские глаза полыхнули светом:
— Саныч! Чёрт возьми, Саныч! Мишка!!
Эта орущая макака облапила стоявшего ближе Мишу, обхлопала и обмяла, затем принялась за меня, а я всё никак не мог узнать его, хотя что-неуловимо знакомое было и в этих глазах, и в этих скулах, и в длинных загребущих руках.