— Это же Маугли! — радостно осклабился Миша.
Ну, конечно же Маугли, Серёга, иркутянин с густо замешанной монголо-бурятско-казачьей кровью. Тогда, под Харьковом, он был в балаклаве, а мы лиц не прятали, поэтому у него фора в узнавании.
Тесен мир, ой как тесен. Мы расстались в середине марта под Харьковом, а потом их отряд сильно потрепали, и он «материализовался» за почти три сотни вёрст под Изюмом в танковом батальоне. Скороговоркой, торопясь, он рассказал о своих мытарствах, вспомнили остальных ребят — кто ушёл, кто погиб, кто ранен или контужен.
Смотрю с любопытством на танк: не наш, Т-64, укроповский.
— Где взял, лишенец?
— У укропов заначил, — смеётся Маугли.
Справа на башне сбита динамическая защита, смято правое переднее крыло и взрывом задрано заднее. Слева от ствола по металлическим контейнерам динамической защиты белой краской выведено: «Сербия».
Видя моё недоумение по поводу надписи, Маугли объясняет, что командир — серб, потому и танк назван в честь его родины. А вообще-то экипаж интернациональный. Они доставили своего раненого командира. Прямо из боя. Сейчас чуток подремонтируют машину и снова на передок.
Просит сфотографироваться. Это дело не жалую и практически всё, что есть — результат тайных акций Миши и его коллег. Но отказать Маугли выше сил, и фотокамера поочерёдно запечатлевает нашу встречу, бронированного Боливара и его друга. Вот ведь как бывает: там, под Харьковом, в феврале и марте мы с Маугли совсем не ходили в друзьях — так, «привет-пока», а оказалось, что здесь нет роднее и ближе, чем он.
— Маугли, ты когда поумнеешь? Тебе сколько годков-то? Дома, небось, ждут не дождутся непутёвого, а ты здесь шаландаешься…
— Пока нациков не добьём — домой не вернусь, — он веско ставит жирную точку и достаёт из кармана банку с колой. — Будешь?
В танке духота и температура под полтинник, за бортом — плюс тридцать пять, пот выедает глаза даже когда не шевелишься, и ты просто таешь, как эскимо. Ревёт двигатель, рыкает пушка, вытяжка не справляется и от газов рвёт лёгкие, наждаком дерёт пересохшее горло, и ты одуреваешь за десять минут боя. Состояние знакомое, поэтому решительно отказываюсь. Маугли одним махом осушает банку, относит её в мусорный бак, стоящий под деревом, возвращается и начинает долбить Мишку своими дурацкими вопросами и рассуждениями. Конечно, он соскучился — всё-таки вместе были три недели, а на войне это огромный срок, и ему хочется поговорить не меньше, чем жажду утолить.
Парадоксально с точки зрения обывателя: Маугли отнёс банку в мусорный бак. Рембаза исполосована траками и колеями — недавно прошли дожди. Бумаг, картонок, тряпок и всякого привычного хлама не видно — так, по мелочам, то патронные гильзы лежат, втоптанные в грунт, то снарядные, но городские улицы по чистоте всё равно уступают. Комбат не случайно поставил мусорные баки — чистота, по его разумению, залог дисциплины и гигиены, а с этим он строг. Вот и Маугли не посмел нарушить заведённый порядок.
Русский воин Серёга с позывным «Маугли», начинал бойцом штурмового отряда, теперь наводчик трофейного Т-64. Воюет не за деньги, звёздочки и бронзулетки — их получат другие, а чтобы жила Россия.
По возвращении заехали в Сухарево в Спасительный град «Иерусалим Новый». Зашли в храм, помолились, поставили свечи за здравие всех наших воинов. Каждый раз, возвращаясь из-за «ленты», мы по пути домой заезжали сюда, шли в храм, благодарили Господа и своих святых, что позволили вернуться. В этот раз заказывали молебен за здравие своих боевых товарищей и за Серёжу «Маугли» — возвращайся с победой целым и невредимым.
Нашу крошечную колонну из трёх КамАЗов вёл зам комбрига. О таких офицерах надо говорить во весь голос. Зовут его Сергей Николаевич Марков, подполковник, кандидат наук, мастер спорта. Несмотря на нечеловеческую усталость, в глазах его пляшут бесенята, задор и какая-то гусарская лихость. Мне он интересен своей необычностью — без показной грубости, богатством, образностью и яркостью языка, точными и ёмкими оценками. Вот это и есть элита нации. Это и есть слава русского офицерства.
Солдат я о Маркове не расспрашивал — негоже выпытывать о командире у подчинённых, неэтично, но они сами, с восхищением поглядывая в его сторону, говорят, что за ним готовы идти в огонь и в воду.
— Он на «ты» со смертью, но относится к ней уважительно, без бравады, потому и она его тоже уважает и обручиться не торопится. Короче, они взаимно вежливы, — старший прапорщик Андрей смотрит на замкомбрига, стоящего в полусотне метров в окружении офицеров бригады. — Понимаете, он настоящий. Как человек настоящий, а потому и офицер тоже настоящий, с большой буквы. На таких армия держится, а может и вся страна. Его солдаты не просто любят — они боготворят его. Во мужик!