Что до «Константы», то иметь к ней отношение Уварова больше не желала. Она передаст компанию в чужие руки с одобрения Сатаны и забудет все как страшный сон. Торговля оружием — это клеймо, которое невозможно смыть, даже если об этом никто и не узнает. Фрэнки ведь будет знать. Так что пришло время сказать брэнду «Константа» последнее прощай. Всех сотрудников, кто захочет уйти, можно забрать с собой. Кого уволит казах — тоже.
И ничего вроде бы не изменилось: ни люди вокруг, ни пространство, а дышалось легко — потому что изменилась Фрэнки. Да и не то чтобы изменилась, просто очистилась от мусора, который тяготил, и раскрепостила сознание.
В семь тридцать Фрэнки вошла в гостиную «Вонга». Там было тихо, но несколько человек уже сидели в баре. Просторный зал, отделанный красным деревом, обладал хорошей акустикой, и когда один из посетителей дальнего бара окликнул Фрэнки, она сразу узнала голос: Даша, фотограф.
— Привет, красавица! Ты жива до сих пор?! Непорядок! — Даша пила… молоко. Уезжает, наверное, в норму себя приводит.
— Мой парень охладел ко мне.
— Верится с трудом… О! Вот и наш мачо. — Знакомая указала стаканом молока в сторону лестницы, по которой спускался заспанный Сайгон, непричесанный, в майке-алкоголичке и потертых черных джинсах.
— Малыш, ты чего в такую рань?
— Я за Афелием.
— А-а, ну давай. Отведу.
— А тебе холодно не будет?
— Наоборот, взбодрюсь.
— Любишь ты, Дима, мышцами обзор перекрывать. Пожалел бы меня, что ли? — подколола Сайгона Даша и отпила молока. — И где та ехидна, которая вчера тебя чуть в клочья не порвала пред всем честным народом?
— Даша, пей молоко, — буркнул Сайгон и, подхватив Фрэнки под здоровую руку, повел к высокой автоматической стеклянной двери, створки которой жалостливо разъехались при приближении двух субъектов с неустроенной личной жизнью. У друга тоже не все радужно, судя по его настроению.
Выйдя на улицу, они одновременно глубоко вдохнули кристально чистый воздух.
— Понедельник, — напомнил Сайгон.
— Да-а, — протянула Фрэнки. — Знаешь…
Она так и не завершила фразу. Перед ними, едва не проехавшись по пальцам ног, затормозил серебристый «мерседес», и Фрэнки проглотила язык. Со всей дури грохнув дверью, Максим выбрался из салона и, даже не посмотрев на девушку, без предупреждения врезал Сайгону под дых.
— Ну что, познакомимся, наконец, — процедил Максим.
— Шеф, я так больше не могу. Я уволюсь, если не откроете.
— Родная моя, сгинь! И не шантажируй.
Максим глянул на наручные часы: 16:02. Было воскресенье, стемнело уже, а помощница стояла за дверью на вахте, как солдат. Лана какого-то лешего приперлась на работу вчера, в субботу, с утра: отчеты забыла отправить — и догадалась, что Максим провел ночь в своем кабинете. К тому времени он прикончил бутылку кока-колы, стакан коньяка и десять глав из Ирвина Шоу. Запереться он не додумался, потому Лана его и обнаружила. И, конечно же, увидела, во что превратился кабинет: живого места нет.
— Ланочка, лучше кабинет, чем люди, — рассудил Максим. Он приехал в пятницу вечером в «Дол» прямо из «Тары» и разгромил свой офис, чтобы не сдохнуть от потребности натворить зла в мировом масштабе. В моменты, когда требовалось выпустить ярость, Максим посещал любительский боксерский ринг, но в пятницу вечером в мозгу будто замыкание произошло, и находиться рядом с людьми было опасно. Он должен был успокоиться, прежде чем выйти на свет.
Лана не оценила ущерб, нанесенный рабочему месту, и принялась ныть.
Пришлось выставить помощницу и закрыть дверь на замок изнутри. Но Ланочка не какая-то там безответственная фифа, она вернулась после обеда и принесла еды.
— Шеф, ну хоть бутербродик съешьте. Откройте двери, а?
Максим забрал съестное и снова заперся. Лана пришла и сегодня, в воскресенье, вот же настырная! С утра просто проверила, жив ли он, а после обеда, часа в два, стала реветь под дверью.
— Я вашей матери позвонила.
— Зря.
— Она приедет сейчас.
— Да на здоровье. Лана, душа моя, ну уйди ты! Прошу по-человечески.
— Нет, шеф, не могу. Вдруг вы с собой что-нибудь сделаете.
— А как ты узнаешь? Ты же за дверью.
— А я почувствую. У меня интуиция.
Максим улегся обратно на сломанный диван и принялся читать третью за выходные книгу. Алкоголем он не злоупотребил: пил только для того чтобы уснуть, ибо не существовало для него слаще запоя, чем книжный. Максим уходил мыслями в другие миры, влезал в проблемы героев и переставал отвлекаться на насущные проблемы. Но стоило перестать читать, как сразу в мыслях возникал образ Фрэнки, целующей вьетнамца на фотках, а потом — как они нежно обнимались у ворот. Сайгон, ее первая любовь, друг, который ради нее готов раздеться по первому требованию…