– Нет, нам повезло в другом, – сказал директор. Он поднял над головой портативный магнитофон. – Полюбуйтесь, это оттуда. Он работал на запись в момент трагедии. Нашему коллективу оказана высокая честь. Сейчас я его включу.
В комнату вошли слабый плеск волн, шорох песка, шелест ветвей. Потом – близкий мужской голос:
– Конечно, да.
И женский:
– Но вдруг тебе это только кажется?
– Нет, – сказал мужчина. – Я бы это понял. И ты бы это поняла. А теперь мы будем вместе всегда.
Они замолчали – остались плеск, шорох и шелест. Прошла минута.
– Послушай, как хорошо поют, – сказала вдруг девушка из магнитофона.
– Да. Я уже давно прислушиваюсь.
– Даже странно – так громко, но вместе с тем так приятно.
Директор остановил пленку.
– Обратите внимание, – сказал он. – Говорят о громком пении, но никакого пения нет. А чувствительность этой модели позволяет записать что угодно.
Голос мужчины удалился от микрофона, стал тише.
– Мне кажется, из воды будет лучше слышно.
– Ты прав, – сказала она, и ее голос тоже стал тихим, смутным, едва различимым. – Пойдем.
– Но ты не умеешь плавать! – тихо воскликнул он.
– Ничего, ты меня поддержишь. – Последняя фраза прозвучала уже совсем неразборчиво.
Голоса исчезли. Директор сказал:
– Это все, что нам передали на экспертизу.
– Действительно трагедия, – сказал один из докторов после непродолжительного молчания. – Конец кальмарной гипотезы.
– Почему? – поинтересовался другой.
– Кальмары не поют, – объяснил первый.
– Вы считаете, что песня…
– Безусловно, – сказал первый. – Вроде приманки. Да, в этом все дело. Человек идет на музыку, как карась – на блесну.
– Караси на спиннинг не ловятся, – сказал академик Скловский.
– Честно говоря, я не знаю, что делать, – сказал Глынин. – Когда начались эти ужасные катастрофы и даже потом, когда нам запретили выходить в море, казалось, что это временно, что вскоре все вернется на свои места. Но теперь я просто не знаю.
Они стояли на бетонной дорожке в узком коридоре листвы. Вдали аллея спускалась к берегу, но моря не было видно – просто окно синевы, обрамленное зе ленью. Прерывистый ветер нес оттуда соленую влагу, кругом шелестели деревья.
– Хотите добрый совет? – произнес Анголов. – Переучивайтесь на пилота дирижабля. Я где-то прочел, что лишь дирижабль сможет теперь обеспечить межконтинентальные перевозки.
Глынин не ответил. Анголов продолжал:
– Я бы и сам с удовольствием пошел работать на дирижабль. К сожалению, в мире осталось много всяко го зверья, место которому не на природе, а в павильоне. Да и очищать море от чудовищ тоже придется нам, если найдут подходящий способ.
Казалось, Глынин не слушает. Он молча смотрел в далекое окно синевы.
– Правда, многие считают, что это дело военных, – продолжал Анголов. – Я сомневаюсь. Сила здесь не поможет, нужна какая-то хитрость. Ведь совсем недавно они спокойно жили в глубинах и питались отбросами. Почему? Видимо, их не пускали на поверхность касатки и кашалоты. Теперь, после истребления китов, чудовища вышли из бездны и изменили режим питания. Человеку хуже всего. У обитателей моря мозг слаб, и гипноз на них не действует. Не знаю, что тут можно придумать. Но менять специальность рано. Мне. Вы – это другое дело.
Глынин молчал.
– Представьте себе, что вы летите на дирижабле. Ваш корабль, как облако, парит в прозрачном воздухе, вдали от всяческой суеты. Внизу проплывают города и леса. И море. Вы высоко над ним, и гигантские штормовые волны кажутся вам мелкой рябью. Не работа, курорт. Позавидуешь.
– Я моряк, – сказал Глынин. – Поймите это.
Анголов промолчал.
Синее зеркало океана занимало все поле зре ния. Океан был чистый и ласковый, но там таилась угроза.
Анголов поежился, хотя и находился на почтитель ном удалении от места событий. Океан был на экране, и Анголов вместе с другими опять сидел в просторном кабинете директора.
Он знал, что произойдет сейчас на экране, в спокой ном зеркале моря. Фильм не был прямым репортажем. Это была запись, и они просматривали ее уже не в первый раз.
Небольшой авианосец шел через Тихий океан, и телевизионная камера показывала его палубу. Но на па лубе авианосца не было ни одного человека.
Его экипаж в полном составе размещался в самолетах, выстроившихся на взлетной полосе. Оснащенные самонаводящимися торпедами, они были готовы взмыть в воздух по первому сигналу.
Телекамера показывала это много часов подряд. Передача была однообразна, и никому бы не пришло в голову вторично просматриватъ другие участки пленки.
Анголов знал, что произойдет, и ждал этого, тем не менее это произошло внезапно. Телекамера, равномерно вращаясь, уходила от взлетной полосы, когда люк крайнего самолета открылся и пилот спрыгнул на палубу.