— …из соседнего отдела.
— Это который? Высокий?
— Нет, что ты! Быстроглазый, тоненький такой, молодой.
— А-а… не слишком ли молодой?
— Я смотрела открытые файлы. Он просто так выглядит, а вообще-то Тев — мой ровесник. И, по слухам, достаточно перспективен в смысле продвижения по службе.
— Раз так, пробуй. Если гормональный профиль у Тева подходящий, он действительно может стать тебе хорошей парой…
«Та-а-ак…»
Подобных разговоров Рон успел наслушаться и решил, что они ему не нравятся. Категорически. На его взгляд, в виирай, во время лисара планирующих свой силпан, было слишком много расчёта и ни на грош чувства. Словно они не партнёров себе ищут, а подбирают, например, кухонный стол: чтобы гармонировал по цвету со стенами и полом, позволял разместиться за ним сразу вчетвером, имел скруглённые углы, потому что острые не так удобны, а в остальном — что первое попадётся, то и возьму.
Женщины виирай во время таких разговоров казались Рону хладнокровными стервами, а мужчины — бездушными сволочами. Все, без исключений. И избавиться от этого ощущения никак не удавалось, даже истово отвешивая себе, антропоцентристу с ригидным мышлением, тяжёлые мысленные пощёчины.
«Ну-ка, а соседи этих подружек чем озабочены?»
— …не-ет. В смысле, для меня это слишком. Конечно, у меня есть записи Эсмаира. Далеко не все. Я охотно признаю, что он великий режиссёр…
— Ну да — его выступления даже Высшие смотрят и ценят!
— …но предпочитаю Камиге Блуждающего-до-утра и Оллара. Их я действительно люблю и охотно ставлю вновь и вновь, а Эсмаира — только почитаю. Без предпочтения.
— Записи Оллара и у меня есть. «Каменный огонь», «Попутные вихри», ещё «Слава»…
— А как насчёт «Птиц»?
— Не слыхала.
— Это относительная редкость, из ранних спектаклей. Не особенно технично, но очень искренне и свежо — ну, на мой непросвещённый вкус.
— Дашь на время?
— А что взамен?
— Даже не знаю… надо подумать, припомнить…
«Ага. Если бы я не знал, кто такой Эсмаир, для меня этот разговор был бы оранской пиктографией. Наверно, к этой паре вполне можно подойти: мол, простите, нечаянно подслушал ваш разговор. Затем сообщить для затравки, что я был на живом выступлении Эсмаира, а потом этак застенчиво выдать, что я — не виирай. И всё: бери этих театралов тёплыми. Заводи знакомства, расширяй кругозор… слушай записи Оллара с Камиге…»
Рон зажмурился, улыбаясь.
«Как у них просто и честно! У нас, чуть зайдёт разговор об искусстве, сразу пыжатся, изображая невесть что. Наши непременно минут пять жевали бы, как Эсмаир велик, как они его слушают, вникая в нюансы, ведомые лишь знатокам. А если б кто не согласился, ляпнувшего неуместное тут же исключили бы из разговора: мол, ты, дружок, слишком прост, сер и груб! Постой в сторонке, пока умные люди общаются.
Наверно (да какое там наверно, когда наверняка!), эта честность друг перед другом — естественный итог широкого использования пси. Если Владеющие, чьё мнение традиционно весит больше, а зачастую даже рядовые виирай со вторым-третьим рангом могут поймать тебя на лжи, откровенность становится выгоднее обмана. Чтобы подняться, виирай мало изображать элиту, надо быть одним из элиты. Амбициозные, но мелкие и мелочные душонки при таком раскладе скатятся к подножию, не одолев даже десятой части пути к вершине.
Хорошо!
Но за человечество обидно. Почему мы, как вид, лишены такого же встроенного иммунного ответа на подлость и мерзость? Почему психически здоровый, неглупый, честный, благожелательный и сострадающий человек воспринимается то как вывих нормы, то вообще как некое чудо Господне, как искупительная жертва, что снизошла в тварный мир для растерзания сворой подонков на глазах у толпы равнодушных?
Риторика. Можно свалить все людские беды на псичей, но мы и до их появления готовы были скорее пнуть упавшего, в лучшем случае обойти его, чем протянуть руку. Не псичи придумали неравенство, эксплуатацию, голод, бедность, войны, взаимную рознь и озлобление. Быть глухим, слепым и равнодушным всегда удобнее, чем чувствительным к чужой боли эспером.
Будь проклято это удобство. Проклято!»
По-прежнему жмурясь, Рон несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, пока глухая неконкретная злость не оставила его, отступив обратно в подвалы души, а оскал, сменивший улыбку, не превратился в сосредоточенную замкнутость.