— Поняла.
— И в нашем деле на любви все стоит, с любви начинается и ею же завершается. Ты ж его полюби. Ты ж его железякой холодной не считай, сейфа бронированного. Ты ж вообрази, что нежное он существо, уязвимое. Пока деньгами сейф набит, так всякий его любит, всякий к нему мостится. А как пуст, так никому не нужен. Так обидно же ему, сейфу. Как человеку обидно: при деньгах и славе — все тебя любят, а как денежки ушли и слава померкла, так и отвернулись все. Не обидно ли? Так вот ты сейф полюби не за деньги, а просто так. За силу полюби, за вес, за бока его непробиваемые. И с лаской к нему. Но чтоб помысла в тебе не было такого: вот открою тебя и обчищу. Не откроется он душе корыстной. Отдай ему любовь свою, взамен ничего не требуй. Отдай. Может, он сам и откроется. Все в мире на любви стоит. Люби дело свое, и оно тебя полюбит. Люби людей, и они тебя любить будут. Не прикидывайся, что любишь. Люби! Трижды тебе говорю.
Сверкнул луч за спиной медвежатника расписного, показалось Насте, что голова его — в золотом сиянии.
— Севастьян Иванович, а вы… святой?
Глава 15
Редко Настя к себе в комнату возвращается. Хорошо тут. Стучит дождь по крыше. Тепло, уютно. Печка поет. Печка такая же, как и в зале, только тут комнатушка маленькая, тепла хватает. Решила Настя себе отдых назначить. Подняла телефон:
— Обед в сорок первую комнату.
— Сейчас два ночи.
— Правда? Я и не заметила. Ну, сообразите что-нибудь.
— Сейчас сообразим.
Не спит Институт мировой революции. В любое время дня и ночи поднесут вам обед. Можете называть его поздним ужином или ранним завтраком. Как понравится.
Работает Институт мировой революции. Стрекочут телеграфные аппараты. Разбирают шифровальщицы тексты. По библиотекам и хранилищам документов такие же девочки, как Настя, согнулись над пухлыми папками. Подтягивает «Главспецремстрой» вагоны с катушками магнитной проволоки. Разгружают бойцы внешней охраны зеленые ящики, заполненные непонятно чем. Гудят самолеты на аэродроме. Уходят во мрак группы каких-то людей.
А Настя решила отдыхать.
Капают капли дождевые, текут по стеклу наклонному. Как же хорошо будет, когда она однажды проснется, а окно в наклонной крыше снегом завалено.
Но пока нет снега. Пока дождь в черном окне. Стучит дождь, воет буря, гудит в трубе.
Стукнули в дверь: ваш обед.
Хорошая жизнь у людей будет после мировой революции. Только бы дожить. Но неплохая жизнь и до мировой революции: на подносе тарелка с ломтиками горячего белого хлеба, слегка поджаренного в масле. Так французы едят. В бутылке холодное вино. Не что-нибудь — «Шабли». Белое мясо в листьях салата — это копченый фазан. Еще на блюде — ваза с душистыми яблоками, с виноградом кавказским, с нежными персиками. В дополнение ко всему — горячий серебряный кофейник. Просто и скромно. Налила себе Настя вина. Сделала глоточек и задумалась. Сидит на кровати спиной к стенке, а рюмка так у губ и осталась.
Решила Настя себе за много недель устроить один настоящий отдых: решила спать пять часов подряд, может даже шесть, потом встать утром и побродить по лесам вокруг монастыря, просто так, а после того снова за работу на много недель.
Только вот проблема: выйти из рабочего ритма мозг ее не может. Потому стынет горячий хлеб, приготовленный так, как любят французы. Забыла Настя про копченого фазана. Забыла про вино в рюмке, которую у губ держит. Не до вина.
Может, позвонить кому? Может, еще кто в монастыре после двух ночи уже не работает, но еще не спит?
Посмотрела Настя на трубку долгим непонимающим взглядом и вдруг схватила ее:
— Оператор, это Жар-птица. Холованова в мою комнату срочно.
Бросила трубку. Оделась. Опять трубку схватила:
— Холованова не в мою комнату шлите, а в мой зал.
— Нет Холованова на месте.
— Как только появится, гоните ко мне.
По коридору вниз. Мрак. Ночь. Где-то светятся окошки, но меж домами темнотища. Дождь хлещет, ветер плащ рвет. Ничего, ничего, скоро следственный корпус, а там коридором — к своему залу. Тут хозяйство профессора Перзеева. Можно двором пройти, а можно и людоедским подвалом. Мимо клеток с людоедами.
Людей всегда смерть влекла. Раздавят человека на улице — толпа вокруг. Глазеет. Чего глазеть-то? А тут есть на что посмотреть. Настя Жар-птица — такой же человек, как и все. Ее тоже смерть влечет. И если есть возможность смерти в глаза глянуть, кто ж такую возможность упустит.