— Все, понял. Пока, Олег.
— Да, — бросил он торопливо, — будь здоров. Звони…
Турецкому показалось, что Олег заметно почувствовал некоторое облегчение от того, что появилась причина прервать разговор. Впрочем, это его дело. А Шуру, увы, можно понять…
6Он вышел из телефонной будки, огляделся, непонятным еще самому себе, новым взглядом окинул мельтешащую толпу, бесконечные киоски, ряды торгующих стариков и старух, продающих все что угодно — от пирожков с подозрительной начинкой до дамского нижнего белья. И отчего-то ему стало очень грустно.
Саша медленно прошелся вдоль шеренги этих вынужденных «бизнесменов», отыскал лоток, с которого торговала толстая и ленивая тетка кавказской наружности, и не без опаски купил у нее за три тысячи два здоровых, капающих жиром, чебурека. Бумага, в которую она завернула свое изделие, сразу промаслилась и обжигала пальцы. Вот уж истинно, за вкус не берусь, но горячим сделаю. Так еще его мать говорила, когда он маленьким был. Не шибко увлекалась она приготовлением пищи.
Он сел в свою разболтанную «телегу» и устроил себе довольно неплохой ленч, запивая не такие уж невкусные чебуреки крепким чаем из термоса, который постоянно заваривал дома еще с вечера. Вышвырнув в близстоящую урну жирную бумагу и вытерев ладони, наконец расслабился и закурил. И вместе со струйкой дыма, вытекающей в приспущенное боковое стекло, стали улетучиваться серьезные и обидные мысли о бренности всего сущего, о том, что красота и отвратительное безобразие почему-то всегда идут чуть ли не в обнимку, и о том, наконец, что случай в нашей жизни никогда не бывает случайным… Он размечтался о тишине и покое до такой степени, что едва ли не въявь почувствовал на своей щеке нежный, как прикосновение лепестка, поцелуй и услышал сладкий шепот: «Па-а-паа, а у меня глязные лучки…»
Турецкий вздрогнул, настолько реально услышал голосок дочери. Но вокруг шумела, базарила, билась в истерике и стреляла друг в друга толпа, город, страна, а он, волею судьбы оказавшийся в центре этой все ускоряющей свое вращение гигантской воронки, вдруг до горькой обиды почувствовал собственную униженную зависимость буквально от всего, что его окружало, и от каждого — начиная с Дениса Грязнова и кончая Президентом так называемой державы.
Посмотрел на часы и удивился: день, казалось, начался еще вчера, столько событий, даже труп в придачу, а часовая стрелка на циферблате только перевалила за полдень. Менее чем через час состоятся похороны Сергея Егоровича Алмазова в Никольском крематории. Свое присутствие там Саша счел обязательным, хотя знал твердо: убийцы не будут стоять возле гроба с заколоченной крышкой, под которой находится лишь то, что сумел идентифицировать судмедэксперт Борис Львович Градус.
7В крематории он ожидал увидеть гораздо больше народу. Все же в мир иной ушел один из крупнейших российских финансовых деятелей, а не какой-нибудь рядовой маклер или дилер. Хотя, возможно, именно это обстоятельство, — человек-то действительно ушел, и теперь происходит лишь никому ненужная и, в сущности, пустая церемония, — и ограничило круг лиц, пришедших почтить родственника или коллегу.
Турецкий насчитал не более пятнадцати человек, среди них — вдова, одетая во все черное и оттого кажущаяся гораздо ниже своего роста; дочь Алмазова, очень похожая на фотографию своего молодого отца, тоже курносая, круглолицая, с пухлыми щеками, красными от слез; сослуживцы покойного банкира, большинство из которых были незнакомы, но их легко определить — по тому, как люди стоят, как перекидываются короткими фразами, как подходят к гробу, соблюдая определенную очередность, и все такое прочее, что становится совершенно ясным постороннему и, естественно, заинтересованному зрителю, вроде следователя.
Короче, чужих здесь не было. Даже некий молодой человек, сидящий в модерновой инвалидной коляске, и женщина — серая, бесцветная, лет, видимо, сорока, — находящиеся отдельно от провожающих и тем не менее не привлекающие к себе внимания самых близких покойного банкира, тоже не отрывались от однородной и довольно жидкой массы похоронной процессии.
Когда-то, Турецкий не мог вспомнить, то ли читал где-то, то ли слышал, неважно теперь, словом, запомнилась такая фраза, глубинную суть которой понимаешь лишь стоя на самом краю жизни или при подобных, скажем прямо, безвременных похоронах. Афористичность фразы может быть и спорной, но смысл, как говорится, извините: «Каждый свою похоронную процессию создает при жизни…» А что, думал он сейчас, не так уж и тривиально… Человек, понимаешь, претендовал на третий стул в государстве — после Президента и Премьера, — а его, эта-а… Нет, пародист из него никогда не получится, и не надо. Это ведь смешно бывает до поры до времени, а потом становится политической близорукостью. Все подобное мы уже проходили. Вчерашний Маркуша, человек самых серьезных намерений, но остряк и насмешник, великий правовед и правдолюб, оказался же в конце концов вынужденным искать «другую родину»? А куда со своими способностями до него? Или до его блистательных коллег!..