— О гибели Сергея Егоровича я узнала из газеты. И по телевидению передали: двадцать седьмой, что ли, по счету… Кто-то же считает, — тяжело вздохнула Марина, и голос у нее потускнел, как-то непонятно заскрипел, будто отзвук медленных шагов по солончаковой пустоши. — Я позвонила в банк, мне все рассказали, и мы с Эмилио поехали в крематорий. И там я, кажется, горько пожалела, что запрещала сыну хоть словом перемолвиться с отцом…
Марина подписала каждый лист протокола допроса свидетеля. Турецкий, конечно, понимал, как ей сейчас трудно, тем более что, скорее всего, о сути завещания Алмазова она еще не могла знать. Поэтому, не вдаваясь в подробности, он кратко изложил ей сведения о том, что такое завещание имеется, дал координаты старшего нотариуса Центральной нотариальной конторы Дмитрия Михайловича Орловского, к кому ей, а вернее ее сыну, следовало бы обратиться, и решил, что в этом доме его миссия закончилась. Он уже поднялся, чтобы уходить, но Марина жестом как бы остановила его, желая высказать, возможно, нечто сокровенное. И он не ошибся.
— За то, что вы сами приехали, — сказала она вдруг побледнев, — огромное вам спасибо. Этим вы оказали всем нам неоценимую услугу. Я понимала, что мне и самой просто необходимо было у вас объявиться, но не могла придумать, как все это получше организовать. Ведь от нас в Москву добраться непросто. Своего транспорта мы не имеем, а на перекладных… сами понимаете. Есть автобусы, но ребят боязно оставлять одних. Да и на общественном транспорте, особенно на этих вот, загородных автобусах, опасно стало ездить… А вообще-то, если честно, — выдохнула она, — мне трудно было на подобный разговор решиться. Не знаю, почему я вам все это рассказала…
8Вопреки данному самому себе слову и, более того, против собственного желания, скорее повинуясь обреченному чувству двоечника, не выполнившего домашнее задание, поздно вечером, уже из дома, Турецкий все-таки позвонил Меркулову. Тоже домой, разумеется. А где бы тому еще находиться в воскресенье да в половине двенадцатого? Нет, все-таки, видимо, сработал синдром школяра, обреченного на порку.
— Есть успехи? — без всякой интонации спросил Костя, чем поставил Турецкого в двойственное положение. Как в том анекдоте: «Все бизоны, о вождь, сдохли, осталось от них одно дерьмо. Зато дерьма, о вождь, много!» Так с какой же вести начинать свой доклад? С плохой или хорошей? А Костя не торопил, давал ему самому подумать, вот же зараза какая…
— Не уверен, — сказал Турецкий, — можно ли это назвать успехами, но беда в том, что Кочерга…
— Уже знаю, — перебил Костя, чем избавил следователя от самоистязания.
— Ну, раз тебе Федоров об этом все-таки сообщил, то тогда о другом. Тот шофер звался Сеней, Семеном Ивановичем Червоненко. А вовсе не Геной, как утверждал Кочерга. Смешно? Я тоже сначала не разобрал татуировку у него на пальцах. Протокол у меня, Костя, с собой, завтра с утра пораньше Сеня этот поможет нам составить фотороботы. Между прочим, Костя, этот таксист дал интересные показания. Он действительно вез из аэропорта Шереметьево прилетевшего из Германии тридцатилетнего пассажира в фирменной джинсе, который позже, напротив аэровокзала на Ленинградском проспекте, пересел от него в «мерседес». Смог и отчасти описать этого «курьера», и таким образом мы теперь имеем некоторые приметы человека, который вел алмазовский автомобиль и погиб вместе с нашим банкиром. Вопрос лишь один: кто он и что? Есть кое-что и о втором пассажире, но… слабо, слабо, Костя. Тут надо копать.
— Что ж, — успокоил Меркулов, — полагаю, что и этого уже немало. Да, забыл сказать, тут тебе, вернее для тебя, факс пришел из «Аэрофлота». Список пассажиров. Но, не желая тебя обременять дополнительной канителью, я его передал Федорову, чтоб его «архаровцы» поживее включились в проверку. И в начале недели, то есть завтра, максимум послезавтра, у нас лежали на столе результаты… Ну ладно, что Сеню этого быстро отыскал, за то особой благодарности не жди, это твое нормальное дело. Страна тебя учила и я полтора десятка лет натаскивал. Нашел, и молодец. Но где был всю вторую половину дня? Небось воспользовался удачей, списал на нее кошмарный и непростительный свой промах и, как обычно, с приятелем под ручку отправился к какой-нибудь очередной следовательше или адвокатессе?
Нет, если бы Костя просто промолчал о проколе с Кочергой, это был бы не он, не Меркулов. И насчет следовательши тоже… Откуда узнал про новую грязновскую знакомую? Ну хитер! Конечно, на подобный выпад наиболее верной была бы байка про какую-нибудь жгучую особу либо новый анекдот про очередного вождя. Но, не успев даже до конца оформить в голове остроумный ответ, Турецкий понял, что у него сейчас ничего не получится.