Тот будто понял мой взгляд и достал из папки несколько скрепленных листков.
– Из предоставленного вами списка я бы поставил этого человека на первое место. Итак, Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская, пятьдесят шесть лет, родилась в дворянской семье Вериго в Черниговской губернии. Получила домашнее образование. Окончила женскую гимназию. Помогала отцу в подготовке освобождения крестьян, открытии школы, библиотеки, ссудо-сберегательных касс. В шестьдесят восьмом вышла замуж за помещика Брешко-Брешковского. В семьдесят четвертом году приняла участие в «хождении в народ» в сельские уезды Киевской, Херсонской и Подольской губерний. Была арестована, проходила по «Процессу 193-х», приговорена к пяти годам каторги, с последующей ссылкой. Прибыла на Карийскую каторгу в семьдесят восьмом, в восемьдесят первом году вместе с народниками Тютчевым, Ливневым и Шамариным совершила побег из поселения, но была поймана. За побег получила дополнительно еще четыре года каторги… – Зубатов многозначительно покачал головой. – Десять лет назад после окончания ссылки была приписана к крестьянскому сословию, получила паспорт с правом проживания по всей Сибири. По случаю коронации императора подпала под амнистию, но без права пребывания в столице и в Москве. Так что если она действительно будет сегодня на встрече, то нелегально. Было бы удачно ее на этом прихватить.
С этими словами Зубатов передал мне листки. Сверху была старая фотография, с которой на меня смотрела женщина лет тридцати с жестким и волевым лицом.
– Да уж, активная и идейная женщина. Больше четверти века в революционном движении. Судя по всему, каторга ее не успокоила, – я невесело усмехнулся.
– Судя по всему, нет. И вряд ли что ее успокоит. Ее бы энергию да в мирное русло. Лучше бы отцу да мужу помогала вести хозяйства. Нет, надо, отринув всё личное, нести свободу, равенство и братство в крестьянские массы. Как будто тем это надо?! – Зубатов зло усмехнулся. – Любому крестьянину землицы бы побольше да налогов платить поменьше. И чтобы община крепкой и дружной была. Вот и всё их братство. Равенства им не надо, да и свободы без земли тоже.
– С таким выводом, Сергей Васильевич, полностью согласен. Но давайте дальше по списку.
– На второе место по неблагонадежности я бы поставил Григория Андреевича Гершуни. С этим скользким и относительно молодым человеком я знаком лично. И не скажу, что остался довольным этим знакомством, – Зубатов как-то презрительно фыркнул. – Родился Герши-Исаак Гершуни в семидесятом году, в еврейской семье. В двадцать пять лет умудрился поступить на фармацевтические курсы Киевского университета. Сразу же активно окунулся в студенческое движение. В девяносто шестом году был первый раз арестован, но быстро освобожден. В девяносто девятом перебрался в Москву, работал провизором. Азеф в прошлом году дал по нему информацию, что Гершуни организовал нелегальную типографию. Мы произвели ее арест, но наш Герши на допросах всячески отрицал свою связь с революционерами.
Начальник охранки замолчал, будто бы собираясь с мыслями.
– Понимаете, Тимофей Васильевич, у наших революционеров есть как бы неписаный кодекс чести. По нему, если ты являешься членом революционной организации, отрицать это на следствии как бы нельзя. Ты должен взойти на свою Голгофу и там быть распятым. Гершуни выбрал другой путь, и это меня пугает.
– Почему? – поинтересовался я.
– Нам не удалось собрать доказательной базы о причастности Гершуни к типографии. Поторопились, надеясь на признание, и просчитались. Гершуни пришлось отпустить, и тот сразу перешел на нелегальное положение. За полтора года он отметился в Петербурге, Нижнем Новгороде, Самаре, Саратове, Уфе, Воронеже, пытаясь объединить разрозненные организации социалистов-революционеров в единую партию. А напугало меня то, что, когда в этом году мы арестовывали эти ячейки, многие из подозреваемых отрицали свою причастность к революционному движению, и их приходилось отпускать… – Зубатов достал из папки еще несколько листков и протянул их мне.
Я взял их в руки, а рассмотрев, понял, что здесь информация на двух человек.
– Сверху Гершуни, следующий Николай Иванович Ракитников, шестьдесят четвертого года рождения, из крестьян. В восемьдесят пятом году закончил юридический факультет столичного университета и в том же году вступил в партию «Народная воля». Через два года был арестован и сослан на четыре года в Вологодскую область. По окончании ссылки поселился в Саратове, работает в земстве. Организовал в Саратове объединенную группу социалистов-революционеров и социал-демократов. Когда эта группа была арестована, единственный из всех ушел в полный отказ, – Зубатов поднял вверх указательный палец правой руки. – Показаний против Ракитникова никто из остальных членов этой группы не дал. Пришлось Николая Ивановича, как и Гершуни, отпускать. После этого тот сразу же стал нелегалом и пропал из нашего вида. Вот такая стала складываться тенденция. И она мне не нравится.