Покинутые, всеми забытые на враждебной земле белогвардейцы думали лишь о том, как бы спасти себе жизнь. Неугасимый гнев народа гнал их к неведомым и неприветливым берегам Азовского и Черного морей.
Заметив вдали какую-то отступавшую группу, взметая вихри пушистого снега, от полка отделился полуэскадрон во главе с Ромашкой. Спустя полчаса у бригадной колонны, окруженный всадниками, ныряя по кочкам вспаханного поля, появился обоз. За обывательскими санями плелась сотня пленных солдат из 2-й Черноморской пехотной дивизии. Деникинцы, обвязанные бабьими платками, тощие и посиневшие, стучали зубами от холода и страха.
— Никак гробы везут? — удивился Прохор, заметив странную поклажу на санях, пригнанных кавалеристами Ромашки.
— Больно велики, — недоумевал Чмель.
— Может, то взводные или отделенные гроба?
— Пожалуй, пузатых генералов в них таскают.
— Все допустимо. Много израсходовано ихнего брата.
— Товарищи, а может, то вовсе адские машины?
— Дядя, откеда столько адских машин? — обратился Прохор к крестьянину-подводчику.
— Откеда, откеда? Звестно, казаки начисто все села вымели. Мужицкие сундуки везем енералу Деникину.
Чмель, рассвирепев, мотнулся с конем на пленного казака-деникинца.
— Генеральская сука, в гроб твою так!
Подводчик, взметнув кнутовищем, оставил на лице казака сине-красную полосу.
— Живоглот, на́ получай: третий сноп помещику, а скрыню казаку.
Наступая на Москву, Деникин мобилизовал крестьян Украины. Отступая к Черному морю, деникинцы мобилизовали сундуки крестьян.
С розвальней, помятые, в зеленых английских шинелях, вставали пленные музыканты.
— А ну, сучьи архангелы, крой «Врагу не сдается наш гордый «Варяг», — скомандовал Дындик.
Старший деникинец, заметив моряка, вовсе опешил. Особенно упал духом, когда бойцы, боязливо посматривая на командиров, стали проверять содержимое туго набитых солдатских сумок беляков.
Дважды просить пленную капеллу не пришлось.
Когда кончался один куплет и начинался другой, трубачи отрывались от инструментов и дружно пищали: «Цыпленок жареный, цыпленок вареный, цыпленок тоже хочет жить…»
Грета Ивановна, воспользовавшись длительной остановкой, появилась в голове колонны. Она блаженно улыбалась.
— Чудесно! Восхитительно! Очень интересно! Вот если б Владимир Александрович увидел оркестр. У них в штабе армии такого нет…
Медун, в позе победителя, смотрел то на хор трубачей, то на Парусову.
— Кто это Владимир Александрович?
— Ничего себе благодарность! Забыли, кто в Ливнах хлопотал за вас, за Аркадия?
— Ах, это Истомин, помнаштарма Истомин, — вспомнил Медун.
Вдали остановились дозоры, ожидая, пока вновь двинется с места колонна.
— Кабы в наш полк таких басистов, — покачал головой Прохор.
— Подумаешь, счастье. Попу — панихида, благородиям — смех. Тут без басистов мозги в пляс идут, — пренебрежительно скривил губы Чмель.
— Всю войну без порядочной музыки отбыли, — жаловался Епифан. — А еще кавалерия называется!
— Какая там кавалерия, сборная команда была, — отрубил Медун. — Вот теперь это будет кавалерия! — самодовольно потрепал он шею коня.
— Как бы там ни было, товарищ бригадный политком, — возразил Епифан, — а советской власти служили, не Денике.
Полтавчук, взяв под козырек, спросил Парусова:
— Товарищ комбриг, разрешите двигаться?
С захваченных саней встал жирный солдат. За его поясом торчал огромный плоский нож. Положив ладонь на его рукоятку, пленный приблизился к Парусову.
— Господин полковник, что прикажете на обед — суп фриденси или борщ родомель?
— Обратись, браток, к адъютанту, — усмехнулся комбриг и указал на Кнафта.
Парусов опустил поднятый стек, подав немой знак к движению.
Кучер Парусовой, пропуская мимо себя кавалеристов, едва сдерживал лошадей — он готовился занять свое место в колонне обоза.
Медун выхватил шашку.
— Вон под бугром белогвардеец. Сейчас будет наш. Я его немножко намылю, а брить… то есть рубать, можно потом…
Пригнувшись к шее коня, распустив по ветру бурку, он поскакал к дальнему бугру.
— Балуется наш политком. Кровь играет, — усмехнулся Твердохлеб.
— Зайцев пугает, — ответил Дындик.
— Лошадей от казны загоняет, — вставил Чмель.
У бугра, расправив косые плечи, торчало безногое чучело. Когда Медун, нахлестывая коня, приблизился к пугалу, с его плеч сорвались, плавно размахивая крыльями, черные птицы.