Забрав в пекарне свой пай хлеба, Назар в тяжком раздумье направился домой. В подвале, тихо раздевшись, улегся на топчан. А все слышавшая мать, зная, как устает за день ее сын, не подала и виду, что не спит.
Рано утром Назар разжег самовар. Подал матери в постель горячего чая. А она все жаловалась — испанка опалила ей всю середку, испробовать бы чего-либо кисленького. Вот панской роскоши — лимона…
— Постараюсь, мама, — обещал Назар, застегивая пуговицы старенького отцовского ватника. — В восемь открывается лавка. Потерпи, принесу…
Хотел он рассказать о бородатом, с перевязанной головой солдате. Он и сейчас отбрасывал горькую мысль… Хотя летом еще пришло с фронта письмо. Писал батько: скоро войне конец. А она, видать, только начинается. Его отец — орел, вон и по карточке видно. А тот, с бородой, в эшелоне, был дед, да и все. Поведать матери — разволнуется…
Не сумел Назар отлучиться из пекарни вовремя. Шла посадка хлеба. И не то что оставить цех на минуту, дохнуть было некогда.
Уж в девятом часу, в одной курточке на голом теле, весь в муке, Назар выскочил на улицу. Завернул за угол. Поднялся по трем ступенькам на крылечко. Вместе с двумя женщинами вошел в лавку. Кинул взгляд направо, налево — хозяина не видать.
Не слышно было его там, за дощатой перегородкой, в полутемном чуланчике — «хабарне», где раньше широко потчевали околоточных надзирателей слободки и акцизных чиновников, а потом и их достойных преемников — представителей власти Керенского и Центральной рады.
Хозяйка с двумя подростками-учениками не поспевала отпускать товар. Назар растерялся. Он знал, что с той же силой, с какой мать любит Горация, мадам ненавидит его, Назара. Еще с детства выработался в нем условный рефлекс: завидев эту женщину, он умолкал, забивался в угол, старался до предела съежиться, а то и вовсе удрать. Знал он, что гимназисту Горацию запрещалось водить компанию с «куховаркиным отростком». Но пока у мальчиков интересы были одни, особенно на реке и во всех ее протоках, никто не считался с запретом.
Попросить лимон, не задаром, а, конечно, в долг. И он тут же увидит насмешливые и в то же время уничтожающие глаза. Булочница ничего не скажет, но в ее взгляде он прочтет: «Злыдни, а туда же… лимон…» Денег же нет. До новой получки целая неделя. От старой в кармане вошь на аркане. Не лучше и у всех пекарей. Ни у кого не перехватишь…
Из-за спины покупателей, загородивших прилавок с халвой, пряниками, ландрином, лимонами, спросил:
— Горация нет?
— Нашел время и место искать пана чотаря? — скривила рот хозяйка.
Какая-то адская сила приковала Назара к цементному полу лавки, не давала двинуться с места. Что это? Да, он обещал матери… Лимон — это пустяк. Ведь мать, отлучив от груди родного сына, еще долго кормила своим молоком ребенка этой женщины. Вмиг в сознании вспыхнули слова, услышанные накануне: «Грабь награбленное!» И пальцы его зажали то, что он искал, то, чего так ждет мать в сыром подвале.
Как раз в тот момент, когда добыча очутилась в руках, по его пальцам словно ударил электрический ток. Участник многих кулачных схваток на обеих слободках, он вмиг обмяк. Вместо того чтобы покрепче стиснуть пальцы, он их разжал…
И тут же истерический вопль ударил по ушам:
— Гараська! Тут среди бела дня грабят, а он лакает портвейн. Вор, разбойник! Лимон, лимон, целый лимон! Гостям прислужить — ему, видите ли, стыдно, а красть — пожалуйста. Ух, пся крев, лайдак поганый…
Было такое — отказался Назар от роли лакея на званом обеде. Тогда пани Ядвига принимала высокопоставленных гостей, шикарных панов офицеров из корпуса Довбора-Мусницкого. Не пристало же «вольному казаку» прислуживать с салфеткой под мышкой гонористой шляхте. И он сослался тогда на боль в «середке»…
И стыд, и злость, и отчаяние враз сотрясли сердце молодого пекаря. Бывало, на его руках оставалась вся дневная выпечка, и он ни разу не присвоил ни одной булки. Иные кухарки таскали и таскали хозяйское добро, а мать его уходила в подвал с пустыми руками. Ее наукой он и жил с малолетства. Другие мальчишки потрошили в затоках чужие верши, но не он. А тут… Пусть, а он принесет матери кисленького…
И вот запретный плод снова в его дрожащей руке…
Торопясь, он стал спускаться по скользким ступеням крыльца. И вдруг словно тяжелая балка обрушилась на его голову. Упав сначала на колени, он скатился на обледеневший тротуар. Решив ни за что на свете не отдавать драгоценную добычу, Назар рывком вскочил на ноги. А тут новый удар вызвал протяжный звон в левом ухе.