Достаточно надеть ночную рубашку, какое-то постельное одеяние, а потом встать в публичном месте, перед ближними, чтобы те, ведущие себя по другим условным правилам, одетые, как они ежедневно привыкли себя видеть, расценили этого человека как существо иного вида млекопитающих. Я видела, что они смотрят, и слышала, что они смолкают, я же стояла в углу, в сумраке перегородки, прохода, поделенного на маленькие клетки с табличками кабинетов, вынуждена была так стоять, потому что ожидала лифта, он должен был немедленно поднять меня и избавить от них, но лифт именно в этот момент застрял между этажами, так что люди с любопытством разглядывали меня в этой сцене без героини, хотя ничего особенного тут не было, потому что и эти люди тоже так когда-то стояли, переживая это же, тоже должны были вознестись в неведомое и были некогда подобны мне, только уже отбросили эту минуту в услужливое запамятование. Это я теперь была перед ними.
А моя опекунша, все еще плечом к плечу, отпускала по их поводу реплики, ставя всю эту компанию на свое место, даже выбрала подходящий пример — ткнула пальцем в даму в лисах, с исключительной моторностью; она и меня изучала, и, вся пышущая и бурно дышащая, быстро-быстро стрекотала дамам, стоящим в кружок. Что я могла о ней знать сейчас? Так, сущая ерунда:
— Вот-вот, эта пациентка тоже у меня была. А потом полежала, отдохнула и опять зажила. И что бы вы думали? Теперь только на процедуры ходит, визиты нам наносит, запросто. И цветет, как цветочек. Нет, вы только на нее поглядите!
А что, это мысль, начать в свою очередь смотреть на них, чтобы, так сказать, наглядно уравнялись наши шансы обеих сторон. И ведь эта особа в мехах могла быть когда-то моей темой, без всякой ретуши. Когда-то, когда мне еще забавно было сочинять сатирические рассказцы и я порой выбирала для них вот как раз таких бабочек. Признаюсь, я нарушала женскую солидарность, неплохо я их знала, может быть, и сама ушла от них недалеко? И только потом, когда изменила направление, а может быть, и себя, я стала с восхищением поглядывать на них, на их жизненную силу, на их слабые руки, которыми они тем не менее ухитрялись вылепить свою судьбу по форме, в общем-то, довольно сносной, соответствующей психике, унаследованной от предыдущих поколений. Мне кажется, нет существ более витальных, чем такие женщины; позже я поняла, что многие по другую сторону барьера, существа другого пола, боятся этой разновидности и избегают столкновения с ними, в разных плоскостях, одни прозорливо склоняются перед ними, другие издеваются во всю мочь, но эти женщины — ствол, из которого выросло много закаленных ветвей народа. Они бывают смешны, но это вторичная их роль, и они должны быть взяты под охрану. К этой истине я пришла и перестала вести по ним огонь, но тогда, там, у меня недоставало ума, там была с и т у а ц и я — я и она, копии по судьбе, только на разных ее отрезках. Когда ты не чувствуешь почвы под ногами, а другой человек может, решая всякие там вопросы, развалиться на стуле, тогда, именно за это, за подобное состояние неопределенности, когда нет ничего привычного и определенного, проявляются дурные инстинкты издевки, окарикатуривания, а то и ненависти к кому-то, кто тебя лучше, так как уже сумел пройти, не упав, через всю эту историю.
Это был мой изжитый сюжет, неизбежно примитивный в восприятии, но тогда я вновь искоса взглянула на этот тип женщин. Гм, расселась, вся такая задиристая, на тщедушном стульчике, бедра свешиваются с сиденья, по пропорциям им равен только бюст, тяжеленные караваи — и сразу подбородок, и резкая роспись лица, сливающаяся между наплывами кожи, косметическая палитра, которая ничего не скрывает, и соломенная сечка под шляпой, собственно, один сплошной мех волос и желтой лисы вместо шеи. Все это уже размножено под копирку в миллионах экземпляров во всех городах Польши, это пренебрежение к упругости тела в смеси с самым легким кокетством. Мы уже этого и не замечаем, этой улицы, полной разросшегося жира, ведь куда легче заявить, что такова уж славянская красота наших дам; впрочем, кое-кому это нравится, и этот кое-кто с удовольствием лапает это! И ей, видимо, повезло в этом смысле, потому что, слыша слова моей опекунши, она обрушила на меня, пребывающую в полной неуверенности, волну фамильярности. Наверное, побудила ее моя опекунша, ставя ее в пример, а может быть, от желания подбодрить меня от чистого сердца, не сознавая, что тем самым терзает.