Поэтому я первая говорю избавительные слова, что надо идти спать, говорю это ей, чтобы уже с этим покончить, не могу больше скрывать, что ее жизнь я предоставлю только ей, а себе — мое положение. Я пьяна, валюсь на постель, она идет за ширму и тщательно смывает красоту, ее тень, глядящую в зеркало; это я предложила спать, но через минуту она уже дышит ровно, всей диафрагмой, для нее спустилась темнота, убаюкала ее, хотя до меня рукой подать, видимо, избавилась во время этой психодрамы от какой-то занозы, а уж моя-то ее сну не помешает.
Итак я завершаю эти сутки, следует еще присовокупить к ним вчерашний день, так что наберется часов с тридцать, теперь я могу точно подсчитать, много еще часов в той ночи, чтобы возвращаться в прошлое. В каждой жизни не раз бывает такое памятное подведение итогов, хотя какое это графоманское открытие! А что делать, если это правда? Уже не одна побывала во мне такая чернота, потом серость, прогоняемая рассветом, и солнце, следующее своим обычным путем, — люди за стеной и у окна, люди после обрыва беспамятства, в другом месте выхода в другой отрезок, не так, как я, когда постоянно бывала одной и той же, все время вчерашняя. Два дня и ночь в бодрствовании с собой — это обширное содержимое, это распирающий заряд, это тяжесть, слишком весомый багаж.
Всегда так было, когда жизнь заставляла продержаться в тех или иных вариантах, потому что одиночество это, прошу прощения, господа поэты, тоже носит разные имена, впрочем, вы об этом лучше знаете, потому что часто его себе придумываете, чтобы можно было писать. А я не поэт, так что эти приливы были всего лишь осколками заряда, который меня ранил, были «творческими переживаниями», как красиво говорят те, кто никогда в эту реку не входил. Но даже в безопасные периоды может захлестнуть человека этот прибой, вот и меня атаковал, когда у меня было все, все ежедневно, что меня ограничивало, а должно было хватить в тех четко определенных параметрах. Потом я выбрала — а другие мне в этом помогли — мою теперешнюю судьбу, рискованную игру с сознанием, — и утешением должна была быть уверенность, что я отвергла принуждение, что вырвалась вперед себя, может быть, в другое время женщины, так я себе это гордо объяснила. Этого еще не видно повсеместно, но я верю в эту правду, поскольку мир расширяется, и взгляд на него у нас острее, и, может быть, аппетит к пониманию правил свободы, той, что в себе, с годами все больше нарастает. Было время того или другого поражения, были приступы зазнайства, что я реализую себя, как хочу, вопреки природной слабости, той самой, бабьей, когда ищешь образцы, а натыкаешься только на мелкие страхи в своей памяти и приключения других, тех, что проиграли и все еще проигрывают эту попытку испытать себя на снисходительную иронию, удивление, общественное неприятие; это постоянные силы, сопротивление косности, что размалывает, как каток, в мелкую крошку, в конформизм, любой случай вне нормы, а стало быть, в назидание другим, неблагоразумно угловатым, подлежащим выравниванию в соответствии с уровнем обязательного самосознания. Теперь, я думаю, чтобы спастись, мне пришлось бы бежать от многих удобств, которые грозили мелким уютцем, а в этом таилась ловушка легкого морального падения в нечто безопасное и тепленькое, так бы я и жила, уставясь в разноцветные картинки собственного производства, иллюстрируя, как и положено, бесконфликтные, пошловатые рассказцы. Смотрела бы только на четыре стены, порой брала бы мимоходом газету — и ничего бы в живописании своих единичных событий или в сообщениях о коллективном времени, предоставленном нам, чтобы его избыть, ничего бы не понимала. Может быть, было бы мое существование приглушенным, и обреталась бы я в уже проверенном месте, как тогда, когда (так мне приходилось слышать) выпускала книги с ярлыком: написано женщиной о женщинах для женщин. Не знаю, ошибка ли это, что такой вот писательницей, с довольно широким и преданным, о, сколь же преданным читателем, я перестала быть. Что же поделать с переменами, в которые я вошла, — я и сама изменилась. А спасение, хотя, может быть, и крушение первичных склонностей, вновь пришло от людей. Это был уже другой круг людей, эти стояли вначале вдалеке, клевали совсем на другое, с другими притязаниями и стремлениями, и еще какими экзотическими! Но так вот убегая сама от себя, теряя по дороге собственную шкуру и что-то там еще, какие-то полуживые и все еще докучливые иллюзии, что было куда труднее, как и всегда, когда теряешь что-то унаследованное, — удовлетворение я нашла именно в этом с о у ч а с т и и. Это и должно бы быть центральной темой этой моей книги, признаюсь, что испытываю такой соблазн, и уж для нее хватило бы, пожалуй, теперешнего материала, но я ограничиваюсь только фрагментами в определенных пропорциях к целому, а прощением со стороны читателя за эти вылазки в другое пространство, пусть будет тот факт, что в ту ночь я вернулась в круг ушедших, которых оставила за собой, вернулась на сутки с лишним, хотя они и не знали, что, образуя эмблему, всего лишь плакат самого общего плана, сумели облегчить мне ожидание.