А вечером звонок к доктору П. Надо же ему сообщить, как обстоят мои дела. Звоню поздно, потому что только тогда я и могу застать этого человека, занятого в самое невероятное время своими пациентами. Но звоню без колебаний, без всяких побочных размышлений, потому что всего лишь исполняю его наказ. Тут уж не до восклицаний и душевных ужимок, полных безответных вопросов, ведь он же специалист по несчастьям — скольких женщин он отправил за приговором? И мой отчет, что я готова к операции, — это формальность, правда, тут еще одна мелочь: я только жду, когда освободится место, жду, когда сообщат. На другом конце провода никакого удивления, разумеется, он знал это заранее, был уверен с той минуты, когда замолчал, держа руку, это безличностное орудие, на моей груди. Теперь он уже может говорить, потому что избавился от меня, а я все слушаю, все ловлю в его голосе профессиональную усталость, но ошибаюсь вновь, он вовсе не вычеркнул меня из своего списка, нет, он просит дать знать, просит позвонить уже оттуда, перед тем как лечь на операционный стол. Может быть, из вежливости, может быть, по обязанности, может, просто это так называемая врачебная совесть — но я понимаю, что он делает больше, чем обязан. С ощущением какой-то неуверенности кладу трубку и разглядываю ее, как озадачивающее изобретение. Ведь этот человек, сторонний человек, перешел рубеж собственного удобства!
Ночью, в обычное время, ложусь с книжкой — это мое обычное средство призвать сон. Я оказываюсь среди бумажных людей, их присутствие не слишком захватывает, принимаю участие в их неправдоподобных поступках, в их игре в придуманную жизнь, они многословны, а до меня, лежащей так близко, им и дела нет, мне не надо говорить им о себе, не надо скрывать, как мало я могу им сказать, меня баюкают нити слов, этот гамак над кружением земли, а я неподвижна и слушаю, не слыша их голосов. Я вслушиваюсь во что-то по-за ними, еще не существующее в этот вечер, но уже известное. Известное, потому что оно уже есть. Я откладываю книгу, закрываю глаза и знаю, что надо хвататься за пустоту, она является милосердием сна. Не следует его спугивать, если он не приносит предчувствия будущих дней.
СРЕДА
Когда могут меня уведомить? Уже середина дня, так что не сегодня, об этом и думать было глупо в те часы, которые теперь давно позади. Нельзя требовать невыполнимого, когда знаешь, что будет иначе. Стало быть, завтра, или в пятницу, или в субботу, хотя по субботам не оперируют. А по воскресеньям не принимают. Да и суббота не входит в счет, не буду же я занимать койку до понедельника, лишь бы только мне полегчало. Больница — это механизм, а сырье для него — люди, которых он перерабатывает в здоровых, но разного сорта. Как это выглядит т а м, чего потом это здоровье стоит? Я только что положила трубку, не могу же я обойти редакцию, не уведомив об этом неожиданном расставании. Слишком много каналов связывает нас, не убежишь через запасной выход, не сказав ни слова, впрочем, разговор с секретариатом, этим штабом журнала и мне что-то дал. После моего текста, устраивающего обе стороны, который я уже начинаю шпарить наизусть, я услышала спонтанный комментарий, уверена, что Янка просто не сумела удержаться на наклонной поверхности между мыслью и словом. Спохватилась слишком поздно и начала отступать, впадая в смысловые противоречия, ляпсус этот наверняка наполнил ее страхом. Все так, но ведь она определенно сказала, когда я назвала заведение, в котором я окажусь: «Не очень приятная больница». И только. И тут же отрабатывается задний ход, розовенькая история о том, что кто-то там был и теперь функционирует великолепно, словом, все эти тактичные присказки, но я все равно уже не слушала. Никто не любит считать себя дураком, каждый сам все знает, а я часто и слишком легко твержу, не всегда в соответствии с правдой, и другим так же: «Вот-вот, и опять, дорогие мои, оказалось, что я права, вновь заблаговременно я дала нужную оценку, хотя многое ей противоречило. И что же? А теперь вот выходит по-моему».