Обычно я делаю это быстро, думая о чем-нибудь другом, руки сами тянутся к полкам и ящикам: вот дорожная пижама и полотенце, от которых сумка не распухает, а вот косметичка — испытанная путешественница, уже все повидавшая, поотбивала бока в поездах и автобусах, но все равно держится бодро, вмещает все, что нужно, и ни одна другая, сверкающая в витрине, не соблазнит меня своей красотой, потому что эта сложилась, как мне надо, а к привычкам я сильнее привязываюсь, чем к людям. И ездят со мной одни и те же вещички, даже впотьмах могу их отыскать в этом цветастом вместилище, на котором пыль, масляные пятна от бессчетных путешествий въелись навсегда.
Я пишу здесь о себе, даже о других вспоминаю через себя, так решила после длительного колебания, когда убедилась, что иначе не смогу это отсечь.
Не убежать мне от темы, пожалуй, самой опасной, не в смысле каких-то там общественных нареканий, а в смысле нарушения самозащитной целостности; так уж повелось, сколько мы себя помним, а может быть, и того раньше, начиная с первого ритуала, всегда ограждают традицией лицемерия или фальшивого приличия нашу внутреннюю жизнь, эту стыдливую тьму, которой приказано проваливаться чуть не в подсознание. Но я поняла, что этого не избежать, если хочу быть независимой от прошлого, не избежать на бумаге этой встречи с самой собой, так как не могу я перечеркнуть его молчанием, поелику оно есть, а может быть, нужно и другим. И вот все это мое, сейчас только лишь мое, превратится в печатный текст — и кто-то потом будет читать. И у меня намерение, чтобы этот текст, хотя бы для одного лица, когда его собственный голос будет гласом вопиющего в пустыне, чтобы текст этот стал рычагом, хотя для меня он уже станет лишь изжитым опытом. Только самым чреватым из всех, которые я накопила как писатель, а еще больше как женщина.
Но будем объективны: наша профессия одна из тех, где признак пола не украшает и не выделяет. Так что, хотя я и пишу о себе, вовсе не сказано, что, например, мои поездки в различные уголки страны имеют в себе какой-то особый смысл. Я делаю это, как и все другие, — и наверняка, как и мои коллеги, меньше знаю варшавских читателей, чем тех, благодаря которым могу коллекционировать отдаленные пейзажи Польши. Варшава куда больше в задышке, больше устает, ей прискучило обилие впечатлений, людей, на которых можно потаращиться, там навалом, прохожие на улице останавливаются только при виде знаменитых актеров Холоубка или Белицкой, а на меня, конечно, никто не смотрит как на автора книг. Это понятно, так что не много в столице мест, где хотели бы встретиться с человеком, с незнакомым лицом. Только на книжной ярмарке у Дворца культуры двигается лава покупателей, и все велят писать им на книге что-нибудь приятное, но ведь это же май месяц, воскресный день для семьи и для удовлетворения духовных потребностей, нечто вроде «кобеднешнего» наряда — рассматривают на ходу нас в этих клетушках зелени, мы представляем некую зоологическую панораму, а обязанность наша — вырезать разные занятные штучки для удовлетворения их любопытства и развлечения, которые они возжелали ежегодно, к случаю, ставить себе в заслугу.
И совсем другое дело там, где, кроме фабрики, конторы и собственной квартиры, почти ничего нет, где все люди — и за стеной, и на работе — уже знакомы. И вдруг плюхается в этот пруд весть, что некто из иной сферы, откуда все видится иначе, некто, снабженный ярлыком экзотической профессии, соизволил пересечь границу разделенных миров, — и вот он предстает перед ними, такой своеобразный, и готов на все, извольте: любой вопрос, публичная исповедь, хула и хвала, он даже согласен на то, что о н и могут позволить себе быть умными, начитанными, настырными, бестактными, а также на то, чтобы на это время они стерли с карты все дистанции отчуждения, пусть иногда они и на самом деле есть, а иногда это только их комплекс. И нужны мы в ходе этих конфронтации для того, чтобы подбодрить их, утвердить самих в себе, а часто и протянуть руку как свидетельство общности судеб. Думаю, что иногда это важнее того, что мы имеем им сказать.