Есть немного молодой интеллигенции, но это слушатель упрямый, потому что у них есть своя техническая литература, к беллетристике они относятся с недоверием, может быть, вообще обо мне не слышали, а пришли сюда, как в кино или на вечеринку. Сидят парочками, подтянутые, но глаза щурят, изредка перешептываются; таких нужно опасаться, могут потом подъехать с политикой, с такой точкой зрения, что семь потов сойдет, пока выкарабкаюсь. Они задиристы и немного пренебрежительны, но приводят с собой восхитительных девушек, и откуда тут такие экземпляры, прямо как с секс-обложки? Высокие, светловолосые, бедра на метр, от самого пупка, грудь под самым подбородком, прямо в меня нацелена, до чего гибкая и сообразительная должна быть в постели… Стоп, стоп, не надо рассеиваться, потому что не эти тела, а только я один должен здесь привлекать к себе внимание. И не обставит меня ни один из этих красавчиков с ангельскими локонами и подвитыми баками, с галстуками, как огородные грядки средней ширины, с во какими мускулами, а в голове литье, чугун, план и премия на кооперативную квартиру. Не страшны мне эти пары в период нереста, если я соответственно подберусь и махну по этим глазам, полным издевки, моей личностью, острой, как бритва, которую я до сих пор милосердно скрывал, чтобы их не особенно раздражать. Впрочем, как вам угодно, дорогой нотариус, читающий модные журналы, и ты, напыщенный активист, укрощающий хорошеньких девушек, я всегда могу покрыть вашу игру моим козырным тузом положения в обществе, а прежде всего положения, определяемого моим профессиональным статусом, профессией, в которой я хожу, как конь в упряжке. Я ведь тоже могу быть колючим, хотя не со всеми, и смогу, если надо, подчеркнуть дистанцию между нами. Только это уже иное мое качество, отлично скрываемое от контроля слишком наблюдательных лиц, — и никто из вас этого во мне не обнаружит.
А когда я уже объявлю конец поединку и свою победу в нем, то пойдут цветочки, и славословия, и мои учтивые поклоны, и какой-то след от меня останется в вас — и вы не уйдете для меня в полное забвение. А может быть и так, что мы пойдем вместе на вокзал, я и еще кто-нибудь из присутствующих, чтобы еще побыть вместе. Я буду шагать с моей дорожной сумкой, а вы, может быть, в сознании своей победы: а ведь не пропали совершенно зря эти несколько наших часов. И я хотел бы еще повстречать вас на моих очередных путях в незнаемое. В незнаемые людские круги. Если хотите — я готов. Ведь вы для меня иная ипостась этой страны, вы составляете родной психический пейзаж. Потому вы мне и нужны. А теперь — до свидания!
Встречи, скитания, стремление к открытиям и подтверждениям известного — не раз проходила я через это, а поскольку я к тому же была пришельцем женского пола, то сумку мою кто-нибудь услужливо нес, с меня хватало цветов, женщина с цветами, без всякой тяжести, только легкие слова, прощание уже без наигрыша, и бывало, что прощание не навсегда.
Моя клетчатая сумка, которую я сегодня собираю совсем для иного путешествия.
Вот так и пришел вечер, вот эта тишина без тех людей, мои дни, которые еще придут, последняя сигарета перед сном. Итак, сумка готова, и можно ожидать ночи. Я лежу и не гляжу на часы, не желая контролировать ожидания. Но через минуту встаю и закуриваю еще сигарету. Привычки у меня такой нет, обычно одной сигареты хватает. Но сегодня иначе. Я сажусь к столику в кухне, курю и гляжу в черную осеннюю ночь.
ЧЕТВЕРГ
А утром просыпаюсь с сознанием: пора свыкаться с мыслью, что от меня откромсают часть тела, что я не буду в целости. Невольно начинаю прикидывать, после того разговора с Вандой. Скольких таких женщин я знаю? Никогда еще я не производила подобных подсчетов, просто мимоходом произносились какие-то имена, бегло излагались какие-то грустные чужие истории, которые я пропускала мимо себя, беззаботно, ощущая себя в безопасности, поскольку наше воображение скуповато и себялюбиво, и поэтому, именно поэтому, только свое собственное несчастье воспринимается подлинным несчастьем, с настоящей спазмой сердца и внутренностей.