Сегодня никак не должно быть иначе, мы должны точно так же создавать видимость чего-то, чего нет, только вот сидим друг против друга, сидим слишком долго, и у меня нет сил встать. Вот и конец потехи, делу — час. И я совершенно не знаю, как ему сказать. Ведь я так мало его узнала за время этой слаженной инсценировки, которую мы сделали нашим образом жизни! Но нужно как-то это уладить еще сегодня, ведь нельзя же проститься с человеком без всякого повода, без слов объяснения, он этого не заслужил, он вложил в наши контакты столько добрых чувств, никогда не заставлял меня ждать слишком долго и в действиях своих был более щепетилен, чем в чувствах. Это вовсе не мало в таких отношениях, как у нас. Так что и я должна быть добропорядочной, должна сказать ему о себе, хотя бы на ходу, например из комнаты в кухню или назад, сказать без нажима, например отпивая чай, и должна следить за голосом и лицом, чтобы облегчить ему отступление, этот не очень приятный момент, когда женщина указывает любовнику на дверь.
Я встаю, иду — и вот она, эта минута. Но сразу же чувствую усталость от предстоящей задачи, могу только дойти до окна, взглянуть на кусочек того, что за мной, за нами, и тут кое-как склепываю фразу. Что вот ложусь в больницу, что предстоит операция. В конце концов, ничего тут особенного нет, без счету было людей, которые лежали на операционном столе. И одновременно думаю: не бог весь какая ошеломляющая весть, и подала я ее хорошо. Потом добавляю, что вся история может протянуться долго, неизвестно, когда мы снова встретимся. Ну, вот и все. Теперь я могу смотреть и видеть обнаженное осенью дерево, которое монотонно кивает мне в знак того, что еще живет, хотя и вынуждено подчиняться закону смены зелени. Но мужчина портит все, когда я почти уже убежала, и, когда все складывается, как и должно было быть, вдруг я слышу вопрос:
— Какая операция?
И сразу же претензия:
— Так неожиданно? Почему ты ничего не говорила?
Я больше не могу стоять, словно отсутствующая, словно я сродни дереву, а не ему, отделенная льготой молчания. Видимо, об этом не говорят «на ходу». Собственное удобство не лучший способ объясняться. Теперь он сам хочет увидеть во мне эту женщину, отмеченную близкой гибелью.
— Подозрение на опухоль. Грудь. Так что сам видишь, больше мы уже не можем. Я не могу.
Говорю это, глядя на него. Пожалуй, даже разглядывая его с любопытством. Знаю, это неприлично, но не отвожу глаз: когда на кого-то падает минута чужой правды, тогда и он сам должен стать правдивым. Я не отведу глаз, если это человек, который долгие месяцы усердно играл и который теперь столько мне должен выложить из себя. За это мое усилие, что я перед ним раскрылась. Я жду. Но не вижу его взгляда. Ну да, именно этого я и ожидала. Только лицо у него как-то стареет, с каждой минутой, в ходе эксперимента, в котором он принимает участие по своей охоте. Это мышцы скул, теперь обтянутых, и серость кожи. И кадык, я это ясно вижу, дергается раз-другой, чтобы сглотнуть слюну. Не знала я его таким старым. Не знала силы в его плечах, чтобы напрячься и принять совсем не такую проблему, как те, что доселе существовали по условиям нашей безмолвной договоренности. Довольно долго длится тишина, определившая между нами бесконечную отдаленность. Мою отдаленность от всех таких, как он, кто был и уже не будет со мной. И только потом его голос:
— Женщины и потом как-то живут. Живут, как и все люди.
— Не знаю, жизнь ли это.
— Операция — это же не конец, это спасение.
— Возможно, мне вырежут грудь. Единственное средство в таких случаях. И никто не знает, надолго ли это.
Что теперь в моих глазах, что я ими выражаю? Я хочу, чтобы они не участвовали в моих словах. Я сказала слишком много, это ошибка, это вымогательство его реакции, это нарушение моей лояльности. Моей дружеской лояльности, которая должна считаться с тем, на что он до сих пор был способен и чего взамен требовал от меня. А теперь я вдруг подглядываю за ним, как он управляется с моей тяжестью, раз уж мне не удалось спрятать ее достаточно хорошо за собственным достоинством. Может быть, это даже и не так уж неосознанно, в каждом из нас достаточно лицемерия, все норовим пофорсить чем-то, что для других недоступно, в пределах житейского опыта. Даже несчастьем, надо думать, можно блеснуть, тем самым продемонстрировать, насколько уготованное нам судьбой превышает меру, отпущенную другим людям.