Вот и я в своем сочинительстве столкнулась с мелодрамой. Она спрыгнула ко мне красным заголовком с первой полосы газеты, из тех, что не столь принципиальны и ближе усталым людям, в то время дня, когда они возвращаются к себе. Иногда домой, иногда к кому-нибудь, но всегда к себе. И вот мне бросили этот заголовок, а я еще ничего не знала, потому что, когда другие возвращаются, я часто еще не выхожу. Для моей работы характерна зеркальная обратность, иной порядок вторжения массовых явлений и потребность в изоляции, так что я ковырялась где-то далеко, что-то выкорчевывала словами, хотя это уже произошло, несколько часов назад, потому что принялся дребезжать телефон. Звонили люди, связанные с бегом дня, проводящие его в актуальной суете; голоса у них были ненатуральные, потому что они хотели быть тактичными, а я не знала, почему я для них кающаяся грешница, все они хотели убедиться, испытываю ли я раскаяние в совершенном. И все это околичностями, с разными словесными фигурами, но в голосе вибрировало радостное сочувствие, до того им не терпелось услышать меня сразу же после такого удара. Они говорили «невозможно», говорили «и ты не читала?», кто-то даже восторженно крикнул: «Это же потрясно!» Приводили название газеты, я была для них холодной лицемеркой, ведь мы же верим письменному слову, такой уж условный рефлекс в нас всадили, не могла я быть в этой афере единственным инаковерящим, это в голове не укладывалось, и они, еле скрывая отвращение, клали трубку.
Я двинулась к киоску, вернулась и сразу обнаружила это: редакции менее серьезных газет верстают такие вещи во всеувидение, заботятся о клиенте, украшают блюдо красным соусом из букв, похожих на бутылки, так что я сразу увидела эту батарею. Я прочитала это, а потом все было темно, я посидела еще с минуту, пребывая в изумлении, а телефон вновь надрывался, так что я включилась в этот призыв, нашла кое-кого в той редакции, кто знал больше, знал п о ч т и все в силу журналистской пронырливости, хотя сокрушенно признал, что поганая это работа, когда у тебя потом выбрасывают из текста самые сочные детали. Какие уж там резоны, просто ханжество, потому что вечно висит над тобой меч бульварной прессы, а заведующие отделами обязаны заботиться, чтобы веревочка та не порвалась. И чтобы им шею не перерубило. Я бессмысленно переждала этот поток, отупелая и оглушенная, наконец мне сказали о фактах, установленных компетентными органами, что именно произошло.
Так вот, фрагмент одного случая, описание некой истории. При создании такой книги приходится порой не обходить этого, хотя у меня и не было намерения, когда я приступила к изложению, отмеченному иной, пусть и мнимой хронологией.
А было так — одним для размышлений, другим для собственного высокомерного утверждения, — было так в области неведомого, куда никто из нас в то время не проник и никогда не проникнет. Так что для нас, жадных на мелодрамы, на чью-то жизнь, если она сошла с рельсов, было именно так.
На какой-то улице, на каком-то там этаже одного из тех домов, где соседская жизнь проникает сквозь стены, жила семья, не слишком привлекающая к себе внимание. Были они молоды, но не слишком, образование было, хотя и среднее, имели потомство, но по стандартной норме: мальчик и девочка, один ребенок поздний, другой уже школьного возраста. Он офицер, но в небольших чинах, она служащая, из тех, что сидят в помещении с несколькими столами. Даже в том доме со многими внутренними каналами информации знали о них немного. Из квартиры этой не доносились ни повышенные голоса, свидетельствующие о радости жизни, ни перекрещивающиеся в житейском потоке наплывы взаимного разочарования.