В это время, а было это в самый разгар весны, в мае, муж уехал в служебную командировку. То ли была у него такая служебная обязанность, выезжать на несколько дней, или впервые тогда это случилось, что он должен был или хотел что-то — что? — уладить вне дома, на стороне? Неизвестно. Неизвестно, было ли это для женщины облегчением, или угрозой, или же еще одним привычным отсутствием? Факт тот, что и детей она отослала к родственникам. Кто-то потом прокомментировал это так: «Чтобы хоть немного свежим воздухом подышали, что у детей за жизнь в городе». Не знаю, как держала себя та женщина, о которой пишу. Что бы там ни было, она хорошо продумала, как на это время остаться в одиночестве. Недалеко от дома был газетный киоск, и продавщица говорила, что, возвращаясь с работы, женщина купила, как обычно, «вечерку». Расплатилась, поддакнула, что и впрямь наконец-то после этой ужасной зимы весна пришла, и поднялась к себе наверх. Шла медленно по лестнице без лифта, потом закрыла за собой дверь. Назавтра на работу не явилась. И два дня спустя. Это уже для сотрудников явилось неприятностью, никому же не хочется работать за двоих. Конечно, можно и поболеть, но болеть благородно, разумно и запланированно, предупреждая, когда выйдешь. На это есть соответствующие пункты, солидарность, чтобы не ставить сослуживиц в неудобное положение. Нечто в этом роде было произнесено, весьма неодобрительно, а поскольку телефона у нее не было, одна из сослуживиц (в рабочее время, потому что дело-то служебное), вытолкнутая остальными, решилась выяснить ситуацию непосредственно с отсутствующей. К сожалению, она как будто отсутствовала и в квартире. Стук, звонки, но за дверью тишина. Соседи заявили, что ее вроде бы последние дни и не было. Впрочем, как утверждали они, эта семья в акустическом отношении никогда себя очень не проявляла. А если они еще ко всему разъехались… Пошли на лестничной площадке всякие предположения, когда сослуживица, вот уже несколько минут стоящая ближе к двери, вдруг внимательно посмотрела на эту неплотную поверхность синего цвета, с минуту помолчала, словно собираясь, что-то в себе нащупывая, после чего принялась кричать, что нужен дворник и чтобы немедленно, чтобы сию же минуту, чтобы взломали замок. После этих слов забурлила массовая эмоция, кто-то крикнул, что и впрямь, да как же это до сих пор не догадались, — и поспешно пришел человек с инструментами, вызванный общественностью данного этажа, и не мог справиться, тогда все навалились на дверь и в результате борьбы с сопротивлением дерева наконец-то беспорядочно ввалились внутрь.
Та женщина сидела за столом, как обычно сидят, только слегка обмякнув на стуле, словно изнемогла от ожидания. Одета она была в черное платье, на шее ниточка кораллов. Только в этих бусинках и отражался свет настольной лампы, порыжелый среди бела дня, так как лицо ее и глаза уже не воспринимали свечения. Сидела боком ко вторгшимся людям, за живой изгородью сирени, почти невидимая за нею. Слишком много ее было, в банках и бутылях, даже в кофейнике, полукругом на столе, тоже уже беспомощной, увядшей и погибшей, чтобы соответствовать условиям мелодрамы.
А когда они приблизились, чуждые цветам, а уж ей и вовсе, то смотрели не на женщину, не на сирень, так как все уже было понятно. Кто-то хлопнул окном, в ядовитый воздух вошло облегчение для легких. Теперь можно было и не спешить и оглядеться, уже лучше себя чувствуя, разглядеть обстоятельно. Все, что нужно для людского любопытства, а это, наверное, и входило в намерения покойной, хотя неизвестно, этих ли людей она хотела иметь свидетелями. Потому что в этом цветастом полукруге они увидели маленький золотой кружочек, снятое с пальца звено сочетания с другим человеком, кружочек, лежащий на фотографии мужчины в мундире. Ну, этого-то они знали, на одной лестнице жили, хотя здесь он выглядел куда интереснее, и в глаза им смотрел задорнее, с нужными полутенями, как на всякой солидной фотографии. Теперь они увидели его заново, все шло по их разумению, потому что в эпилоге такой интригующей истории непременно должен был быть к т о - т о е щ е! И этот он не нарушил сценария, принял участие, все же присутствовал. Кольцо и фотография лежали на раскрытой книге. Раскрытой во второй части, там, где я усилила тон повествования, потом уже, по показаниям других, я смогла восстановить по памяти место, где женщина остановилась, чтобы не переворачивать следующую страницу. Ровно столько хотела она знать о книжных людях, сколько ей было нужно тогда, когда однажды майским вечером она решила сесть к столу и уже не доканчивать ничего, не ожидая никаких объяснений.
Книга эта — сентиментальная история, которую я написала, чтобы кое-что из себя извергнуть, есть у авторов такие недобрые наклонности в разных тематических вариантах, порой писательницы впадают в плаксивость, тогда на бумагу выползает их бабская душа, хотя во время писания они этого не замечают. И лишь потом книга отзывается эхом. Отголоском на призыв, который нужно в себе плотно запереть, так как между пишущим и читателем должно быть различие в ви́дении. Теперь-то я знаю. Теперь соблюдаю это, как могу, но тогда поддалась соблазну, слишком сильному и легкому, выбрала путь изложения почти без обработки, это было очень легко, я полагала, что именно так нужно сообщать людям то, что мое, не учитывала, что не остаюсь в достаточном отдалении, в стороне. И поэтому описала какие-то мелодраматические события, а потом, когда поняла, что это за книжка, безоговорочно осудила ее, оценила наиболее строго, хотя каждая из моих книг является в какой-то мере мною самой, тут уж ничего не поделаешь. А потом написала губной помадой на зеркале в ванной предостережение: «Чувствительно?!», чтобы было передо мной каждое утро, до того как сяду за стол, чтобы больше смотрела на мир, чем в себя.