И что мне это дало? Уж никак не благотворный ритм писания. Слишком часто я смотрела на циферблат, выкраивая для себя какой-нибудь неполный час. И уж никак не безмятежный покой отстранения от всяких разбереженных, раздутых, а нередко и пустых историй. Но все это дало мне важное ощущение относительности фактов, а возможно, и более глубокое и разностороннее видение, словно я находилась сразу в нескольких психиках. Усваивала это я с трудом, признаюсь, нелегко было сдирать с себя кожу кусками. И вместе с тем что-то там в себе не повредить. Думаю, что таким образом я созревала и для других тем, некогда чуждых мне в литературном отношении, как в химии говорится — нейтральных. А созревание, в любом смысле, в любом понимании, — тут уж никто точно не знает, после скольких поражений, переоценок ценностей, после скольких моментов растерянности и еще неведомого риска должно ли это созревание произойти. Но думаю, что именно потому я вышла из заповедника, из уютного уголка дамского рукоделья, где доселе могла довольно безопасно хозяйничать, — и решилась написать две книги, о которых можно сказать, что они были социальны по намерениям. Не знаю, «хорошие» они или «плохие», не мне судить, пусть другие наделят их соответствующими оценками. Разное о них говорили и писали. Они принесли мне кусочек успеха и чувство неудачи. Видимо, так и должно быть, я знаю, что так и должно быть, если уж я схватилась за это после такой перелицовки себя и людей — только тех, что вышли из меня самой, к этому крутому подъему, где широкий кругозор. Тогда происходит уравнивание уровня сознания, как в сообщающихся сосудах, люди, пишущие о векторах течения современных нам событий, позволяют увлечь себя этому потоку, а из него в свою очередь сами черпают направляющую силу для своей работы. Я быстрее училась, когда решила преобразовать в фабулу то, что в новом ее воплощении сочла достойным внимания и времени, чтобы не умереть в двойном заточении от недостатка воздуха в альковных темах предыдущих сочинений. Иногда я убеждалась, что во время наших схваток, когда мы сбегались, мне помогали аргументы, основанные на знании наслоений второго дна какой-нибудь мотивировки, которую я вынесла из уже написанной книги. Пусть даже она была бог знает как далека от акустики проблем, которыми мы швыряли друг в друга во время этих вокальных номеров. Часто они кончались как попало, без всяких выводов, аккордом хлопнутых дверей, когда каждый был уже сыт разговорами и клятвенно заверял, что никогда больше не поддастся этому массовому психозу, поелику единственный разумный человек здесь — это только он, ведь он же знает лучше. И не поддавался-таки. До ближайшего случая, когда невмоготу становилось тихо скрести перышком по бумаге без очередной серии возбуждающих уколов в уже известном духе.
Человек, с которым я встретилась в темном дупле кафе, знал обо всем этом. В конце концов, он имел с нами дело в период, когда фантазии моих собратьев не одному из них вышли боком. Я была уже одним из многих его собеседников, да и он был для меня не первый. В таких разговорах я всегда видела их настороженность, они с готовностью разглядывали стены, обменивались полуулыбками, иногда отходили от основной темы в область избитых и потому удобных темочек. Я могла бы назвать это их деликатностью, но это наверняка было опасением, как бы не ушибить свое достоинство представителя высокой инстанции о нашу угловатость и слишком острые реакции. Мне кажется, что, по сути дела, эти люди относятся к нам как к стаду лягающихся недорослей, так как каждый из этой компании, умный или глупый, талантливый или графоман, — это индивидуальность, требующая, чтобы ее признавали сверх пределов действительно свершенного; известно же, как с нами носятся в нашей стране, известно же, что каждый из нас расценивает свою особу как нечто исключительное. Во всяком случае, сами мы расцениваем себя собранием незаурядных личностей, которыми не так-то просто помыкать.