Выучился сдерживать любопытство, так что эта часть беседы хромает, он не хочет меня опережать, я же спотыкаюсь о куски правды, точно о мерзлые комья. Я хочу быть искренней, но моя правда — это уже какое-то унижение, секреты тела не раскрывают без ощущения стыда, а как же говорить о последствиях, опуская причину? В общем-то, тормоза у меня ослабли, извожу себя последние дни, а это притупляет бдительность. За внешним поведением плохо следишь. Но видимо, пока что поведение в норме, потому что после этой самозащитной судороги я формулирую свое положение вполне по-деловому и не желаю слышать взамен никаких приглушенных слов. Это ничего не изменит, он совсем чужой человек, которому я вынуждена сказать сегодня о себе больше обычного, чтобы не допустил ошибки в своей работе и не рассчитывал на мою помощь, поскольку все, что он принес с собой для разговора, впервые мне кажется далеким. Возможно, он видит это, мне досадно, что видит, но что я могу поделать? Я столько дней жду, и пока что ничего, только э т о во мне становится все более глубоким, но я здесь не для того, чтобы преподнести ему реляцию о том, как продвигается мой распад.
Но когда я возвращаюсь в убежище о четырех стенах, я уже знаю, что потеряла два часа отпущенного мне времени, а ведь в них были минуты, когда я могла бы не помнить об этом. Это очень много, и этот человек не сознает, что помог мне. И в наплыве облегчения, которое может быть разновидностью энергии, я звоню пани Аните и уговариваюсь с нею на следующий день. Вот и вечер, и я уже ничего не высмотрю, а завтра? Завтра суббота, еще один подаренный мне день. Ведь в субботу ни одна больница не принимает таких, как я, тех, кто может ждать своей очереди, потому что никакой пузырь с камнями у них не лопнет, не смолкнет сердце, стиснутое обручем коронарных сосудов, и вообще может еще себе жить без последней тревоги, так что последующий день будет для них совершенно обычным, и нечего им жаловаться на судьбу.
СУББОТА
В путешествии, которое я здесь совершаю, я встретилась еще с некоторыми лицами, контакты с которыми мне показаны или которые свалились на меня неожиданно; и я не опускаю этих встреч, раз уж описываю кусок жизни, где всегда соприкасаюсь с людьми. В путешествии, которое я не знаю, как назвать, потому что впервые отхожу от вымысла, я уже в субботе — а все еще стою перед неопределенностью формы изложения: что это будет за книга? Форма эта выпускает ответвления, иногда я не могу, иногда не хочу их ампутировать, наверное, давно уже мне надо было сбросить с себя автобиографию, словно плотно запертый багаж, где все уложено по порядку, с педантичностью, чтобы не искать и не рыться без методы, взять и поставить его на перроне соответствующей станции или полустанка, поставить на виду и пойти дальше, не оглядываясь, бодрым шагом, на пересадку. Я не сделала этого, смелости не хватило, пугала пропасть хронологии, ведь нужно войти в этот туннель и на ощупь искать подробности в слепоте, которую дает тьма возвращений к своей беспамятности. А беспамятность, я это знаю, тоже вымысел, неосознанная ложь; поэтому, исписывая эти вот страницы, я прыгаю по случайностям, происшествиям, обрывочным воспоминаниям и ситуациям, которые остались во мне и по сей день. И людей описываю по тем дням, а также из прошедшего времени — тех, что сумели глубже других пропахать мои чувства, проникнув до более прочного слоя. Все это возвращалось ко мне обломками хрусталиков, это был калейдоскоп, который я вращала, держа в руке перо. И не знаю, складываются ли сочетания, отраженные в зеркальцах, отраженные под углом моего сегодняшнего зрения, в логическое целое, потому что заботу об этом, это конструктивное требование, я оставляю сейчас в стороне. Описываю то, в чем принимала участие в те дни. Без украшательств, примесей, добавлений и уже осознанных связей, которые я вижу теперь, когда склоняюсь над материалом. Это единственная трудность — соблюсти этот принцип, чтобы не нарушить психическую фрагментарность, не восполнять ее нынешней закругленностью, вовсе не свойственной тем дням.