Я готова признаться в том, каким образом я себе здесь помогаю, пусть это будет доказательством, может быть, и излишней солидарности, столь необходимого для нас условия, но что делать, если уж я замахнулась на книгу фактов? Тут обязывает уговор с читателем о всей правде. Так вот, в те дни ожидания я впервые в жизни стала вести дневник. Теперь я смотрю на эти два блокнота, заполненных словами, скупо намеченными темами, какими-то сокращениями мыслей, тогда самоочевидных, в которых ныне я не могу обнаружить смысла, так как написанное расползается изо дня в день, становится все неразборчивее, все меньше слушается руки. Моей руки, так как я хотела оставить на бумаге какой-то след важного для меня столкновения с неизвестностью.
Нет, пожалуй, это не дневник, даже с натяжкой не назовешь так эти страницы. Это хаотическая свалка замыслов, событий и эмоций. В то время я увязала в той осыпи, порой теряла всякое понятие, так что же, только поэтому мне теперь прибегать к гладкописи? Настойчиво, теряя уйму времени, расшифровываю я эти каракули и воссоздаю себя такой, какой я была, только такой, потому что только это и кажется мне честным, хоть потом, хоть сейчас, но достойным передачи. Поэтому слово «свалка» первым приходит мне в голову, когда я ищу определения для этой книги.
Пани Анита — врач, но вовсе не поэтому я зову ее к себе. У нее другая специальность, совершенно отличная от той, которая мне тогда требовалась. Это уже зрелая женщина, перевалившая свой пик, но все еще отмеченная молочной красотой, все еще не тронутая пылью лет: белизна с утренним румянцем, золотая прядь волос, мягкая от прикосновения света, и зрачки цвета кофе с молоком, которые у нее за годы наших встреч единственно таили свет, когда она профессионально улыбалась, показывая десны такие же розовые, как налет на ее щеках. Нет, я не поддамся соблазну описать ее жизнь, это самостоятельная тема, но не для меня, разве что разрезанная на довольно произвольные фрагменты: ведь я видала ее в какой-то веренице перемен, и видала редко. В послевоенную эпоху она вошла уже взрослой, я знала когда-то ее мужа, она и меня лечила, уже расставшись с этим мужем, переживая банальную драму умирающей любви, когда вновь вспыхнула юношеская экспансия у мужчины, который уже перевалил во вторую половину своего мужского века. Встречала я ее и тогда, когда она уже махнула рукой на все высокомерное достоинство и вновь была с ним, так как он умирал. И не сознавал этого, еще великодушно посмеивался над нею, что вот вновь она ему уступила, вновь явилась к нему вместе с его очередной, а для нее-то уже безошибочной болезнью. Слишком долго он жил медициной, чтобы лгать ей, так что пани Анита знала, что его болезнь раскачается и с каждым размахом будет ударять все сильнее; ее научили, что может происходить в человеке, так что она молчала, все зная, зная, что это его последняя болезнь. Встретила я ее, когда эта смерть стала ей ближе, чем та жизнь, столь близкая некогда и столь мучительная. Постепенно она устроила себе место для своей вдовьей судьбы, поскольку все-таки, хотя она об этом и не хотела вспоминать, тот человек освободил ее от себя, так что новая жизнь оказалась более активной, она обеспечила ей самостоятельность, только уже на свой манер; она поставила на ноги детей и отправила их в широкий мир, приобрела профессиональное реноме, потом материальную обеспеченность — и так и жила, одиноко, усыпив в себе женщину. Так прошли годы, потому я и пишу об этом, что это может длиться годы, превосходя все пределы готовности что-то сносить. Встречала я ее и во время этой монотонии и порой в ходе бабской болтовни неосторожным словом, бывало, касалась ее нового состояния, полного и пустого, замкнутого для всякой надежды. Потом, без всяких предварительных сигналов, она сразу преобразилась, а мы же хорошо знаем, почему вдруг начинаем фосфоресцировать особым этаким светом, — это всегда отражение другого человека. Я видела в ней этот трепет свечения, но тут уж держалась начеку, потому что милосердно вторгаться в чужую пустоту, однако далеко не безопасно — в чье-то счастье.
Она сама как-то встретила меня исповедью. Видимо, вынуждена была все-таки рассказать, а может быть, за долгие годы я заслужила это? Не хочу слишком широко раскрывать ее тайн, хотя в этой книге все время что-то разоблачается, иначе бы она не возникла. Не буду описывать, как они нашли друг друга, как встречались, поражались, какие пейзажи они захотели иметь в качестве свидетелей. Это был бы рассказ об уже не жданной очарованности, об изумленности силой увлечения; может быть, это и стоит рассказывать, но тогда пришлось бы слишком многое деформировать, слишком многое изменять в именной части, чтобы не допустить измены по отношению к кому-то, кого я не выдумала. А поскольку на этих страницах нет места для произвольного сочинительства, то и просто синтетическое описание должно заменить первые элементы этой встречи женщины с матовыми глазами, уже не существующей даже для себя, с кем-то, кто первым в и д я щ и м взглядом, смелостью первых вопросов, а потом теплом руки и самим фактом своей проницательной молодости сделал так, что она вновь начала жить, и ее колорит, этот устойчивый колорит, вновь стал настоящим, даже цвет глаз.