они же хотели быть сентиментальными до погружения во мрак, до боли сердца, до смертного страха —
они не могли быть смешными, так как относились к своей взаимности без усмешки —
они любили не слишком поздно, потому что каждая любовь приходит в нужное время —
для нее и для него пришел период цветения, и они сделались неуязвимыми для всевозможных коварств изменчивой природы —
да, для каждой любви всегда подходящее время, независимо от возрастной кривой, — и поэтому я пишу эти слова —
ведь я же знаю, что книгу эту будут читать и люди, которые слишком долго ждут, которые утратили надежду —
пусть и к ним придет то, о чем я пишу, такая вот неизвестная любовь, но я знаю, что она пришла и принесла с собой смелость. Единственное, что я о ней знаю. Этого мало, и это все. А остальное — не мое молчание, а сохранение той тайны.
И вот, идя туда, на ту улицу, я осталась с нею, я несла ее в себе, уже другую, в новой деформации трагедии, в близкой мне теперь сути людских судеб; и почему только я согласилась на этот лишний камень к моему грузу, чувствуя, как он разрастается, давит меня и калечит? Сейчас я думаю, что и такой вот бывает самозащита. Вовсе не потому, что я, раненная своим несчастьем, могла чуточку заглушить приступы своего воображения, хотя бы на время следования через город. Это была бы неправда, может быть и лестная для меня, но нечестная по отношению к читателю этих записок. Я не отделялась от себя, а вдобавок ко всему остальному обстоятельно заполнила в себе место тревоги, которое доселе билось только в одной тональности, не преступая границы моего физического «я». А вот теперь еще и извне, так что действовали две противоположные силы, а в таком случае, как мудро гласит физика, их кинетическая энергия должна редуцироваться. Так что во мне произошел частичный спад этого давления, и, когда я так шла, я была как будто более готова принять новый удар и покорно смириться с мыслью, которая пришла мне в голову в первой фазе разговора с пани Анитой, когда я еще была сильнее, встретив свое бедствие тверже, чем она, счастливица с безмятежного острова.
Я опоздала, в субботу этот магазин закрывают раньше, персонал покинул свои зловещие места, уйдя в беззаботные занятия в канун беззаботного воскресенья. Так я прокомментировала это про себя, разочарованно стоя перед витриной, где лежали различные предметы, назначения которых я не понимала. Экспонаты техники, стыдливо замалчиваемой в показателях роста продукции, — приспособления из металла, резины и каких-то губчато-пористых деталей, которые внешностью и конструкцией должны имитировать тело. Отчлененное тело, которое люди в тщете своей хотят как-то дополнить, ограждаясь от уродства, от чужих взоров.
Увидела я и эту псевдогрушу, грушу гипертрофированного размера из кошмарного сна, из сюрреалистического видения, грушу телесного цвета, псевдогрудь из псевдомышц, которую кто-то, но обязательно женщина, может, не испытывая ужаса, присвоить себе.
Я разглядела ее обстоятельно, довольно долго стояла там, а потом двинулась в обратный путь, чувствуя себя почти спокойной. Не знаю, какие биохимические процессы произошли во мне, что там глаза передали клеточкам мозга, а мозг — нервам и кровяным шарикам, кровь — работающему сердцу, этому насосу, который от любого шлепка сбивается с ритма. Вероятно, глядя, я не хотела вникать. Потому и отошла от витрины, ничего в себе в первом приплыве эмоций не отметив. А потом, в конце длительного перехода, предстал фестиваль иного искусства, столь же подозрительного и ненастоящего, но, как и то, необходимого нам после того, как удовлетворены простейшие функции. Я вошла в магазин народных изделий и купила цветы из деревянной стружки и перьев, которые несколько дней назад в руки бы не взяла. Кому какое дело, что я метнулась из одной крайности в другую, побывала на улице Мархлевского, заглянула в будущее, а потом стала делать бессмысленные покупки? Я знаю, что преступаю правила изложения, подвергаю испытанию расположение читателя. Но ведь я предупреждала: на сей раз я здесь главная, мною нужно быть во время чтения, именно такой, какой я была тогда. А что касается цветов, тут уж, вы меня простите, дело серьезное и даже обдуманное. Это был ход, направленный на себя, роскошь неверия, и в ней большая доза чисто бабьей заботы о своем уголке, о том, чтобы, как люди говорят, выглядел «славненько» благодаря орнаменту из ненужных мелочей. А может быть, также и стремление сдержать внутренний водопад, хотя в тот день он не был еще таким холодным и бурным. В каком-то смысле нагромождение предметов притупляет боль в разных смыслах и разных сферах, так что трижды подумаем, прежде чем поразить собирателей и накопителей громовым словом.