Я смотрю, вижу их сегодня, как, стоя у позорного столба камер и софитов, они потеют от страха, это день генеральной репетиции, а там провалят или выиграют еще один сезон, еще немного повисит имя на афише — я не хочу их осуждать, во все времена кто-то делает слишком легкую и короткую карьеру. Уж какие есть, кому-то, видимо, они нужны, если существуют. Но за ними иные смутные призраки, кто-то еще включился в этот луна-парк, где несколько талантов и половодье мошенничества, это они приложили лапу, они обеспечивают им существование, сами размножаясь во мраке, укрываясь за этой дерганой и недорослой стайкой. Это и мои товарищи по перу, иногда поэты с громкими именами, герметичные, полные презрения ко всему, кроме своих творений, но они тут же хватаются за графоманские ритмы и рифмы, когда есть возможность заработать без труда, извольте, вот вам текст, конечно, глуповат, левой ногой накарябан, но в самый раз для всеядного потребителя, ему лучше и не надо, но поскольку он что-то собой значит, то вот уже и пара кусков в кармане, и дружки есть, которые поддержат взамен за твою поддержку, так что еще раз то же самое, та же пошлятина расхожая, идиотские псевдометафоры, такие откровения о мире, что среди своих животики надорвешь. Но только среди своих, потому что деньги — дело серьезное, каждому нужны, хотя и в разном количестве. И почему бы не загребать то, что в виде отчислений поступает, само в руки идет, разве не окупается это, за два часа перелопатишь слова с одного места на другое, одна и та же труха без толку и смысла, но зато под музычку, сама к ушам липнет; разве не окупается — за все минуты поэтической нервотрепки — замусорить этим кому-то глаза, раз уж они, по другую сторону, только и ждут, чтобы их привели в состояние балдежа?
И я вижу вот такого моего собрата, между одной и другой поэмой, да, есть от чего бежать; вижу знакомую, между очередью за ветчиной и правдой, к сожалению, уже остывшей правдой своего супружеского ложа. Потом они могут превозносить свое писательское призвание, могут хихикать, слушая дружков текстовиков, могут, в приступе покаяния, поносить себя и публику за то, что творят, — но эта писанина стала уже неизлечимой страстью, она приносит награды, жизненные блага, хотя уводит в легковесность, притупляет инстинкт самоконтроля, но зато дает ощущение, что все-таки сложилось какое-то реноме, а ведь все это недаром, ах, недаром, так зачем же бросать эти конфузные поделки, все это так, но кто может прожить на стихи, печатаемые время от времени в журналах, или на сборнички, сколоченные за несколько возвышенных и «тощих» лет, тиражом в две тысячи, издаваемые — для кого и почем?
Вот потому и будут петь «сколько счастья, сколько смерти в этом мире скорбном» или «сколько муки, сколько славы в этом мире малом» до тех пор, покуда эти слова будут краном, из которого текут всяческие блага, чего автор в своем тексте предусмотрительно не уточняет, ограничиваясь безопасным намеком на несовершенство земной юдоли.
Я смотрю и слушаю. Даже и для тех, что несут «пи́санки», точно золотые яйца, я как-то нахожу оправдание. Разве каждый способен корпеть над книгой? Спустя год-два браться за тот же труд, проворачивать все это, будто целину подымаешь, без всякой гарантии на успех? Будем снисходительны, люди хотят жить. И предпочитают жить лучше, чем хуже, подумаешь, тоже мне открытие. Но на одно у меня нет ответа, когда они, выпендривающиеся и все равно жалковатые, мотаются по экрану, скаля зубы от радости жизни или делая бездонные глаза в псевдогрусти. Согласна, это не для меня, не для нас, уже ссутулившихся, замшелых, это для них, еще не остывших, для кого все является свеженьким открытием. Для них это пренебрежение к языку, эта карамельная продукция, которую лишь бы с рук сбыть, отсутствие совести, лишь бы что-то передать, все это для тех, еще доверчивых и податливых. Но неужели они действительно недоумки? Неужели надо их деморализовать четвертьфабрикатами развлечения, держать их где-то на обочине магистрального в современной культуре? Неужели и впрямь нет выхода и миллионы слушают это ежедневно как образец массовой культуры?