Я должна была приготовиться к тому, что несколько недель буду отрезана от дома, от шкафов, от белья и разных мелочей. Вот и тема для размышлений и разрешений всяких проблем, связанных с одежками. Сколько ночных рубашек, как быстро позволят мне вставать, а ведь тогда понадобится и другой гардероб, потому что осень, дни холодные, а будет ли в Институте, в этом месте для больных, хотя и не для всех, не для тех, что с гриппом или аппендицитом, достаточно тепла в палате или в коридорах?
Так я скрупулезно выстраивала себе варианты ближайшего будущего — и перекладывала тряпочки, вновь и вновь, как будто это самое главное в данный момент. Потом, вернее, уж теперь я не уверена, должна ли признаваться в этих мелких бабьих приготовлениях? Ведь кто-то же может глубокомысленно постучать себе по лбу, значит, я вызову только презрение и усмешку, вот оно, восприятие ближних, в том числе и читателей, которое обычно переживаешь труднее всего. Но ведь, ставя плотины для искренности, я замолчу кусок моей тогдашней жизни, ведь я же хочу ее отчистить от налета позднейших поправок, от теней, наброшенных временной перспективой. От всего того, чем человек расцвечивает свою жизнь напоказ, чтобы другие увидели ее достаточно подправленной. Хорошая она или плохая, трагедия или полнейший успех, лишь бы выдержано было в ритме модерато. Чтобы не показалось кому-то, что слишком уж нараспашку, когда только и надо, чтобы смолкали от удивления или зависти.
Здесь я стараюсь не забегать вперед, сознательно избегаю этого, хотя наверняка нарушу где-то композицию, высказав те несколько мыслей и слов, управиться с которыми не сумею. Но это мне уже неподконтрольно, помимо уговора между мной и темой, — темой, самой рискованной из тех, за какие я бралась. Стало быть, должна была она явиться, если я уступила. Это вроде покера, вроде любой литературной игры, пока не поставишь на кон последнюю фразу, хотя на сей раз я не хочу нарушать уговора, в котором нет места для блефа, игры воображения, сюжетам с потолка и нарочитым забалтываниям, хотя я знаю, как все это спасительно, как удобно для писательского самораскрытия.
Так вот, я начала это воскресенье с дорожных приготовлений, и, когда багаж уже стоял готовый к путешествию, столь необычно близкому и проблематичному, у меня еще нашлись силы или, вернее, отлив слабости, чтобы заняться собой. Мне показалось разумным, перед тем как долгие дни лежать в постели, чего я еще не изведала, вымыть голову — так я избыла еще часть времени, намыливая и прополаскивая волосы, протирая глаза и понося воду с ее фокусами, вытирая голову и залитый пол, а потом, уже в качестве дополнительной премии к сему труду, — расчесать эту копну, в то время как глаза щиплет, течет по шее и спине, тут уж не ленись и не увиливай, тут уже самое важное дело, подготовка конечного эффекта. Прядь за прядью, жесткую от влаги, поставить вертикально, навить на валик бигуди и крутить, все по очереди, пока голова не станет чем-то вроде кочана, страшилищем в шапке из трубок либо подобием космонавта с рисунка дошкольника, потому что ребенок видит телевизор и мир, а еще у него есть мать и домашний образец таинственных манипуляций.
Я могла бы вымыть голову — и пусть себе сохнет, но нет, когда пар улетучился и я вновь почувствовала тепло кожи, — словом, села перед зеркалом и принялась возводить из этих волосяных языков, уже без металлоконструкций, уже опавших, долго, самозабвенно возводить какое-то сооружение, вполне смахивающее на прическу, хотя обычно сама этим не занимаюсь, потому что времени жалко. Это быстрее делают за меня другие, только гребень мелькает в танцующих руках. Но в то воскресенье куда мне было спешить? Я дергала волосы, боролась сама с собой, крала у себя минуты, а может, и часы, полностью одобряя свою неумелость, — и тут мне пришло в голову: откуда же у меня такое упрямство, направленное против себя самой?