Не от предыдущего поколения, не от матери, у которой была чудесная коса до пояса на ранних снимках, некогда, должно быть, единственный атрибут ее красы, так как, сколько я помню, он уже не сиял, потускнел, она свивала его как попало в узел, потому что с годами, с семейной жизнью, с рождением детей и растущей воинственностью, она уже не придавала значения своей внешности. Наверное, такой и хотела быть, без всяких орнаментов женственности, даже перед человеком, за любовь которого сражалась до последнего расставания, до самого того рассвета, когда его забрали для какого-то «выяснения» на несколько часов и он никогда больше не вернулся. Сражалась по-своему, каждый день совершая тактические ошибки, сражалась плохо и безрезультатно, и еще у истоков памяти я обнаруживаю ее ночной плач, громкий, незаглушаемый, потому что дети хотя и рядом, но сон у них каменный и ничего не услышат. Я слышу его доселе, но отец тогда скрывался от этого добровольного терзания и самоистязания — и спал в другой комнате, потом на другом этаже, в служебном помещении, сообщающемся с домом, где мы жили. Хотел обеспечить себе тихие ночи и хотя бы немного покоя от всех передряг, от провалов честолюбивых планов, поочередно погребаемых, от взлетов и падений, от интриг завистников, от трезвых аргументов трезвой калькуляции и нахальства чиновников, которых время от времени ездил усмирять в львовских банках. Мать хотела ему помочь, разъезжала, сбывая «Указатель» в других частях Польши, но что могла она сделать, невзрачная женщина, нервная, не владеющая словом, чем могла помочь в их общей справедливой войне? Плохим она была союзником, и отец вынужден был искать хотя бы минутного бегства от такого союза.
Не знаю, что во мне осталось от матери, наверное, это видно другим, но где их искать? Тем не менее не с нею я чувствую себя связанной наследственностью. Я считаю, что ношу в себе гены ее матери, что я перепрыгнула, хотя бы в чем-то неглубоком, два поколения. Это проявляется в моменты неподготовленности, в рефлекторных действиях, в своеобразии импульсов, когда надо принять решение, а также в проблесках сравнений, если на это остается время.
И вот это пришло ко мне, когда я мыла голову, когда потом воевала с прической, потому что все было ни к чему, уже следующий день, возможно, сведет на нет все усилия, — и все равно она должна быть сделана. Так я себе приказала, что пойду туда гордым человеком, женщиной, не вызывающей жалости. Вот именно это, мне кажется, я и унаследовала от бабушки, желание скрыть любое несчастье. Мое несчастье сейчас иное, свалилось внезапно, без предостережения, в нем иной смысл, и психика у нас различная. Ее несчастье было длительным, целые годы тщательной конспирации — и я не знаю, чья нищета дороже стоит.
Дочь у нее была одна, так что она жила с нами, так как, кроме себя самой, не оставила ничего. Супружеским гнездом этой женщины было маленькое местечко Добромил, о нем теперь не слыхать, его отрезала граница, может, там после войны осталось просто пустое место, но тогда его населяли украинцы, евреи и горстка поляков, которым, как и всем там, приходилось ассимилироваться, чтобы как-то жить, чтобы не выглядеть чужими. Мать моей матери была сущей полиглоткой: она свободно говорила по-украински и на жаргоне тамошних ветхозаветных евреев. Порой, возясь с горшками, напевала думки, чтобы подбодрить себя картинами далекой молодости, а с жильцами нашего дома на рыночной площади, которые на шабаш надевали отливающие переливами халаты и плоские, поверх ермолок, шапки с лисьей опушкой, также могла обмолвиться по-соседски парой фраз на их языке, когда встречались на лестнице. Или взять ее умение торговаться с какой-нибудь русской бабой, которая с кошелкой и сапогами за плечами или на телеге с плетеным коробом появлялась по пятницам на базаре. Когда она нюхала масло, завернутое в капустный лист, и требовала доказать, что в этом бруске нет хитро упрятанной вареной картошки. Или на ивановской ярмарке: ходила от ларька к ларьку, тут пощупает, там колупнет, похоже, что лично знала всех торговцев, таскающих свой товар с ярмарки на ярмарку, — и никто ее не мог обмануть, она покупала нам свистульки или баранки на веревке самого лучшего качества. Я смотрела на нее, она была совсем из другого мира, потому что в него возвращалась. Но ведь это были всего лишь вылазки, этакие приступы ностальгии, тут никто из нас ее не расспрашивал, спрашивать об этом не полагалось. Была и еще одна версия ее жизни, уже общая для матери и дочери, что там, в этой еврейско-русской дыре с непросыхающей грязью и домами-развалюхами с крышами набекрень, их семья была чем-то особым на фоне этого пейзажа, поелику глава дома явно выделялся. Я никогда его не видела, даже на фотографии; похоже, что добавочным, лестным акцентом в его жизни была смерть за австро-венгерскую отчизну. Так вот, этот муж и отец, он же мой дед по материнской линии, кичился дворянским гербом, хоть и мелкопоместным, но зато документально удостоверенным, мать подчеркивала, что принадлежит к «гербу Могила», и в силу этого дед казался еще более мертвым и загадочным.