Так что нечего кричать, никто на чужой беде не учится, так уж оно водится, поэтому еще раз заканчиваю разговор кротким словом. Потом прихожу к выводу, что действительно надо попытаться сесть за машинку, это единственное средство забыться, а мне ведь не надо давать объявление в газете, объявление там, где меня не будет, что со мной стряслась история, которая к ним не имеет отношения, и вообще ни к кому, пока не случится.
Проходит несколько часов, я уже вхожу в полдень, вроде бы стучу, вроде бы заполнила бумагу рядами букв, но потом, очнувшись, убеждаюсь, что из этого абсолютно ничего не получается. Что-то во мне изменилось, приобрело иное качество с того дня, а ведь тогда я знала столько же, сколько сейчас, а ведь тогда я шустро продиралась сквозь строчки, без всякого труда уминая страницы? Что же со мной произошло? Я не нахожу ответа, даже отвлекаясь от времени, которое миновало с той поры все-таки иного сознания, которое теперь сумело пробраться во мне до иных слоев, в ходе процесса незамечаемого, но беспрерывного, даже когда я противилась.
Хотя нет, бывало, что вспыхивали красные сигналы: например, исчезали память и слух. Бывало, я покидала квартиру со списком всяких дел в городе, дома все знала точно, что хочу сделать, а потом останавливалась на какой-нибудь улице, чтобы сообразить, почему я, собственно, если не иметь в виду это, убежала из дому. Так однажды я остановилась посреди мостовой и опомнилась, только когда перед самым носом взвизгнули тормоза. Были и более приглушенные доказательства: поставила чайник — и сожгла, так как он выкипел до дна спустя несколько часов, багрово светясь в полумраке кухни. Перед этим же, пока в нем не пробились дыры, он лупил, как паровоз, в крышку, шипел, плясал на огне, а я сидела в комнате, разглядывала стены, может быть, до меня и доносился этот шум, но я не понимала, в чем там дело. Не чувствовала жажды, не чувствовала ничего — так и пришел конец чайнику. И еще иные потери понесла в эти дни: возле кресла, в котором я пишу, стояла серебряная пепельница на высокой ножке, я смотрела на нее долгие годы, на некоторые предметы смотрят много раз в течение дня, иногда по надобности, иногда из-за их красоты, а я — потому что под рукой. Когда я спотыкалась о слово, твердое и скользкое, о фразу, неотесанную, как кол, дробящий плохо рожденную мысль, — тогда я отводила глаза от бумаги и искала в этой безделушке, кажется весьма стильной, но, как видим, используемой в разных планах, искала подсказки, как обломать суковатую ветвь текста. Так она и служила мне, иногда находкой, а чаще для окурков, пока однажды не исчезла со стола. Долго потом я реконструировала этот необычный случай. Что это было? Что я тогда делала? Когда она еще стояла? — и так далее, по всем правилам дедукции, испытывая раздражение, когда неожиданно привычно тянущаяся рука встречает пустоту или незнакомый предмет, потому что он другой. И ответ в результате следствия, после долгих раздумий, оказался простым, иначе и быть не могло. Пепельницу в какой-то момент я со всем содержимым выбросила в мусорное ведро. А дальше она последовала в контейнер на дворе — и в широкий мир, может быть, на свалку, а может быть, в мешок мусорщика — я вижу одного такого в окно, — и теперь служит кому-то другому. Но уже не мне. К внешним сигналам следует причислить испорченную юбку с неистребимым пятном от супа, выплеснутого из тарелки, а также блузку с черным отпечатком утюга на самом видном месте, а все потому, что не надо браться за глажку, когда не сознаешь, что делаешь. К сожалению, истина довольно банальная, но и блузки немножко жаль.
Этот бунт вещей происходил помимо меня, я не смогла с ним справиться, это была со дня на день нарастающая неуверенность — вот спустя минуту вновь произойдет что-то бессознательное, потому что вот уже несколько раз возвращаюсь к сделанному, не кончаю начатого; опять что-то ищу, не зная, куда положила во время неожиданного провала, просто какой-то лунатизм, приступы двойного сознания, которое, господствуя над ходом ночи и дня, все больше разрушало опосредованность мыслей и поступков.
Я не могла сосредоточиться и отдавала себе в этом отчет — и это было дополнительным грузом, я сознавала, что переживаю распад психики, и пока могла еще это регистрировать, в моменты просветления, но как долго я смогу держаться только в половине своего «я», во все больше ужимающейся его части? Ведь бывает же, что смотрю и ничего не воспринимаю, не слышу людей, телефон звонит, а меня нет, хотя я и есть, а из телевизора сыплются разорванные звуки, без привычной поточности языка, с которым я родилась, без смысла даже отдельных слов.