ВТОРНИК
Вероятно, у каждой профессии есть свои, понятные лишь носителю ее, причуды. Иногда они требуются лишь в общем плане, и не стоит делать из этого проблему со знаком минус; иногда же, неожиданно, служа этим же целям, они предстают как нечто весьма интимное, часто осужденное на пристрастную иронию, на свою же издевку над этими скрываемыми склонностями, но что поделаешь с разнообразием профессиональных навыков и способов, утвержденных индивидуальными отклонениями, если мы носим в себе разнородный посев и, чтобы его реализовать, вырастить эту культуру, прибегаем к чужому опыту, иногда накапливаем собственный, поскольку он полезен или удобен, хотя обычно прячем его в какой-нибудь дальний угол от посторонних. А бывает даже, что хватаемся за голову от приступов этой неизбежной деформации, изумленные тем, что вырастило в нас выполнение определенных обязанностей, незаметно, в течение лет, очевидно, в стремлении к житейской интеграции, — а теперь, как от пагубной привычки, не можем от этого избавиться. Я думаю, что даже в крайних ситуациях мы уступаем этой приобретенной, второй натуре. Это уводит в разные стороны, к узкому совершенствованию, иногда к ошибкам или к провалу замыслов, а вместе с тем, в других случаях, к похвальбе и признанию со стороны посторонних, хотя никто не разбирается в сути этих придатков к нашей работе.
И не буду скрывать, поскольку хочу скрыть как можно меньше, что и тогда, в описываемое время, я не отказалась от моего способа. Это правда, я никогда не вела дневник, не садилась вечером над тетрадью, чтобы подбить баланс минувшего дня. Меня всегда поражали люди, которые годами аккуратно ведут дневники, благодаря чему вырастает груда тетрадей, а в них опыт своей души, добросовестно увековеченный в словах, еще теплых, еще живых благодаря гибкости рассудка и памяти, еще пока что не задетой распадом. И вот вам фреска, обширная мозаика из мельчайших камешков, достаточно протянуть руку — и перед тобой ушедшие мотивы. А потом они образуют вырезанное в хрустале зеркало, так как видишь свое изображение резко, без патины времени, и это большое дело — подобным образом созерцать себя. Пишущие люди особенно склонны к такому занятию, наверное, сложный механизм причин управляет их рукой: жажда закрепить объективный мир в ходе их биографии, собственная психика в качестве предмета вивисекции, возмещение за необходимость постоянной литературной выдумки, а также, как я думаю, робкая-робкая мысль, что когда-нибудь, вот так скомпонованные их собственной правдой, они выйдут к другим из мертвенности своего творения, вновь близкие и реальные для тех, кто еще останется или только появится, и это придаст им гриф значительности, поскольку эти пишущие проявили предусмотрительность в заботе о посмертной славе.
Я не веду дневников, так как часто больше боюсь минувшего, чем будущего дня. Не люблю, за исключением небольших фрагментов, своего прошлого. Неизвестное до сих пор влекло меня куда сильнее — и наверное, по этой причине книга эта является первой попыткой рассказать о себе без временны́х перебросов. Но не буду увиливать: и я подвержена некоторым навыкам моей профессии. Я делала заметки перед началом книги, схватывала разные моменты и ассоциации, чтобы не убежали, хотя доселе эти судороги внимания приходили, как правило, извне. Редко когда я считала личное чувство, уже освоенное по его приятию или отторжению, заслуживающим того, чтобы вправить его в текст. Ведь он же должен был быть не моим образом, а проекцией чужих судеб, бывало, что я предпочитала инструмент силы воображения, сведение воедино внешних наблюдений, предпочитала это своей собственной особе, так я к этому относилась, хотя наверняка подобное разделение обманно и фальшиво по конечным результатам.
Но сейчас я все же могу развить тему данного описательства, не злоупотребляя извлечениями из заметок, поскольку тогда, единственный раз, я описывала дни по мере их прохождения. И хотя отчетливо видно, что в перечне фактов были и весьма ничтожные, это дало много, со многих воспоминаний я стряхнула пыль, обнаруживая и побочные темы. Именно они, эти часы, их дополнительное содержание, позволяют мне теперь — в возвращениях куда-то в прошлое, когда дело касается и того, что уже завершилось и что еще является открытым вопросом, — путешествовать вспять, в пределах географии и переживаний, я уже не могу обойтись без тех моих заметок, иногда минуты останавливаются, прежде чем я расшифрую какую-нибудь фразу, не могу понять, кем я тогда была, что хотела увековечить на бумаге.