И признаюсь: теперь, когда я уже спокойна, просто необычайно интересно возвращаться к себе прежней, в ту психофизическую ипостась, которая ограничила мой мир антропологией, но и дала отойти от этого, уйти в сведение счетов с прошлым, пусть оно даже и воспринимается как настоящее; вот так натягивать ту мою оболочку, которая уже спала с меня, расползшаяся под напором других моих композиций, уступая место новым соединительным тканям, скрепляющим воедино все, чем я есть сейчас; потому что для собственного употребления, уже не в первый раз, открыла давно известный закон, что мы постоянно, в течение всей жизни, в очередных циклах обновляем себя для других, вплоть до самых глубоких органов, до фибров сердца, состава крови и мозговых извилин.
Но сейчас я должна быть той, из того виража, потому что так решила, обдумывая замысел этой книги.
Итак, настал вторник, и необходимо было, рискуя упасть, если занесет на повороте, с чем знакомы легкоатлеты, стремящиеся преодолеть людскую слабость на ненасытных стадионах, брошенные вдруг на землю центробежной силой, — необходимо было любой ценой бежать дальше, еще раз подняться и бежать, хотя никто не сулил мне победы. Как бывает с теми, кто уже настроил организм брать преграды — и вдруг его валит с ног контузия. А моя дистанция, только для меня отмеренная, — это два шага до телефона, до того места, которое упоминается здесь каждые две страницы. И вновь этот номер, и вновь мягкий голос: профессора все еще нет, опять какие-то дела вне Института, наверное, на весь день. Что ж, сказала я себе, директорские функции, даже пусть он специалист-хирург, такие сложные, не может он торопиться на мой зов через всю Варшаву, через всю Польшу, наверняка не я одна добиваюсь, в своих интересах, а этот человек в таком положении, что как раз может быть нужен где-то еще. На каких-нибудь административных словопрениях, например, выколачивает какие-нибудь снадобья для своего заведения, спорит насчет кадров, которых всегда не хватает, насчет ремонта, который так затянулся, насчет всяких там расходов и счетов, в том числе за мой счет, насчет планирования пятого-десятого, потому что здоровье и смерть тоже должны быть учтены в соответствующих графах. И все это вытягивает его с самого главного места толочь воду в ступе с разными чиновниками, а они облепили всю лестницу и с разных уровней сыплют запреты и дождь бумаг, как же под этой лавиной можно быть только врачом? Я отлично это понимаю, но разве понимание что-нибудь облегчает?
Я отложила трубку, слишком я далеко, чтобы воткнуть в эту конструкцию и свою пружинку, чтобы и для меня что-то стронулось с места. И вдруг коробка предо мной, и связующая с миром, и препятствующая связи, враг и союзник, — дала мне сигнал с другого континента, с того островка, где есть люди, которые захотели меня увидеть, бросить мне спасательный круг. Мало у нас таких мест, сейчас-то я знаю, чем оно было, чем оно доселе является в моем душевном устроении, поскольку уже изведала эту заботу со стороны. Заботу взамен за ничто, просто так, потому что кому и зачем я могла тогда понадобиться? Ага, это усердное борение с моей фамилией — Быстшицкая!.. Ага, все же решили уладить мое дело. Вспомнили: да, конечно, профессора еще нет, но тем не менее нужно позвонить адъюнкту, доктору К., лучше не откладывать.
Вот так, меня же и кольнули за мою апатию, перехватив инициативу, представив меня человеком, которому приходится силой навязывать его же собственное благо. А мне так хорошо было возле телефона, испытывая тепло от того, что я для кого-то существую. Но в таком состоянии, когда тебя отпустило, когда полегчало, когда сваливаешь себя на других, человек хочет еще что-то заработать на этом, ведь в основе своей он существо, заботящееся о своих удобствах, коварное, а отсюда ко всему еще немного невысказанной претензии, что лишили меня моей — полностью — самостоятельности. И только в блокноте я записала: «Вот так, еще раз должна выпрашивать место, чтобы ускорили». И следует разговаривать спокойно, хотя уже одиннадцатый день с того пробуждения в субботу. Набираю номер, влажная рука, ничего не соображаю, еще раз набираю. Потом долгое ожидание.
Ах, эта склонность к метафоричности! Крутим слово, лишая его первого словарного значения, когда исследуем что-то через увеличительное стекло, с иной точки зрения. Ведь эта книга — об ожидании! И по сути дела, ни о чем больше не говорит эта мусорная свалка всего, что меня наполняло, но также и втягивало в себя, я была как будто беременна всем этим и сейчас рождаю плод. Именно после всего этого ожидания. Но состояние это, если оно длительно, делится на дробные секунды, тяжелый песок отдельных моментов, сейчас я ссыпаю его на страницы, что-то хочу создать из этого песка, чтобы он стал формой, способной существовать помимо меня, а тогда каждая крупинка была в р е м е н е м у ч а с т и я, совокупностью минут, атакой сгруппированных часов, я погружалась в них все глубже, но еще надо было держать голову над поверхностью, чтобы не захлебнуться этим и располагать привычным выбором слов и мнений в этой смешной, никому не нужной борьбе за собственное достоинство.