Но тогда не было расселин в земле, по которой я шла, а потом лежала на ней, и зов ночных птиц был моим криком. И только крик, и только боль, и зубы, вонзившиеся в руку, и эта глыба между мной и небом, темнота, моя собственная темнота, расколыхавшаяся до неба, ночь без звезд, даже не сознание, что это впервые, что кто-то между мной и моей жизнью.
А потом, немного спустя, высокое эхо самолета с рассветом, и я уже знала, что это важный рейс, рейс к моему состоянию за долгие годы до того, а я спала, сон был другой, провал в уже осознанное, известное — и именно этот неслышный отлет меня разбудил, а потом я увидела кровь на постели, и я оказалась запачканной этой историей, так это было, именно так, и до сих пор это не заслуживает издевки.
Издевка пришла позже, после первой трагедии, после первого сигнала о зауряднейшей и закрученной измене, потому что иначе в самом начале и нельзя. И мост над чужой рекой, и река, танец под ногами, танец воды и воздуха, перепляс света, до головокружения, но это уже иное кружение, от крутого виража, и оно быстро кончилось в автомобиле, в комфортабельной погоне, в спешке, чтобы уйти от скандала. И долго не возвращалось ударом крови в сердце, высоко, до порога рассудка.
Издевка пришла позже, после страха, который надо было познать. Может быть, для того чтобы увидеть этот страх и это состояние съеженности перед угрозой, перед гигантами в форме и в ремнях, от этой опасности разило алкоголем в этом воздухе безнаказанности на поляне, в этом черном лесу, так он называется на картах, — и только белизна касок с буквами MP, через минуту это могли быть гладкие камни на общую нашу могилу, на наши черепа, некогда уже белые и похожие на каски, некогда, сегодня. Это был и мой и общий страх, потом он остался одиночным, неравная порция на каждого, когда я спрятала револьвер под резинку от пояса, все же какой-то выход, прежде чем нам велели встать лицом к лесу, и они разрешили это мне, единственной женщине, и он это разрешил, ох, какие у них порядки, и все-таки женщине, облепленной настоящим мужским гоготом, не знаю, хочу ли я об этом помнить. И не должна я припоминать, как он стоял, расставив ноги, руки на радиаторе машины, не хочу, чтобы он остро помнил эту чисто животную позу — и свои слова, это испуганное бормотанье, когда кто-то щелкает затвором в метре от спины — мишени для пуль. Но я не хочу забывать этого взлета, это была еще любовь и что-то даже больше, жизнь мою собирались солдафонски, пьяно расстрелять, и вот я прыгнула между ними, и тут не было никакой смелости, только отсутствие страха, всего лишь импульс, чтобы я благодаря кому-то могла существовать — для себя же — и дальше. Сегодня я знаю, как немного это стоит, но тогда эту ситуацию, напоминающую сон, я разбила отчаянным прыжком, и красивые парни, призванные осуществлять право и бесправье, не сумели уже ничего склеить из этой зыбкой взвеси опасности, потому что я превратилась для них в гротеск, а так как они были молоды, то любили, видимо, смеяться хоть бы и ни над чем.
Издевка пришла позже, после минуты в гостиничном окне, после первой разлуки, разбросавшей по разным концам Европы, во время встречи над озером, знакомым по слайдам, когда он был вновь, а я не была с ним в любовном сплетении, а стояла в окне, одна, только слышала его позади себя — и тут на меня упала болезненная минута счастья, о которой он не имел представления, потому что я хотела молчать, чтобы ее не спугнуть.
Тогда я еще не предчувствовала, что наберется только две, может быть, три такие минуты в моем путешествии в те дни, которые я сейчас описываю, вновь отмечая то мгновение. Потому что ни от чего не надо отрекаться ни в себе, ни в других, на любом шумном перекрестке, или скрещении только двух трактов, или в одиноком выборе, потому что иначе мы не будем тождественными людьми. Познать человека — это познать его страхи, явные и скрытые, его умолчания, опасливые и шумные, что не соответствует его собственной конструкции, которую он создает для других, а иногда и для себя; страх — чувство многообразное, он может быть и бегством от стеснения, в которое уперлось чувство вины. Хоть бы это не было правдой, без которой и вины нет!
Но тут пришлось столкнуться с тем, что диктует природа, с установленным фактом, имевшим место в больничных стенах, где я лежала, уже избавленная от мук, еще в изумлении, что все еще являюсь собой и своей жизнью, лишь где-то еще ощущая раздельность себя и кого-то из меня, за несколькими стенами. Тогда я была — может быть, единственный раз — женщиной в ее прямом назначении, рождающим существом. И, пребывая в этом варианте, отуманенная с помощью милосердных средств белыми, энергичными людьми, очень ждала. Никогда в жизни никого я так не ждала. Потому что, хоть и освобожденная, все еще во власти этих часов. Я явила существо, но сама существовала только затем, чтобы он знал, что я свершила, как это могло случиться. И по сей день я туда возвращаюсь, хотя вроде бы нам дарована милость забвения мук, связанных с продолжением рода, и лишь поэтому мы вновь можем себя на это обрекать. Но по сей день я знаю все, тогда же это еще длилось, во мне, рядом со мной, на мне.