И вот начался бал, и танцевала я на берегу, гудящем от плещущих волн, танцевала от берега до лабиринтов музыки, танцевала под солнцем и во тьме, дни и ночи подряд — так теперь это вспоминается. И признаюсь, не все кончилось после танца, после этой игры, после смешной конспирации и прогулок по крыше, так как из окна этой мансарды, из окна в крыше, на меня сваливался парень, обо всем на свете забывший и невменяемый, потому что я и сама была невменяемая.
Я испытывала полную невесомость, не о чем было думать в пируэтах дней над землей, я перестала чувствовать ее под собой, и поэтому, наверное, парение не кончилось, как должно бы, вместе с концом южного отпуска. Теперь я не могу быть там, но тогда, видимо, я на какое-то время забыла, кем я уже была, может быть, и нет в этом греха перед собой, потому что я иногда снимаю стражу, чтобы перестала она надзирать за моей особностью.
Только потом, после кроссворда со всяческими дополнениями, который я уже разгадала, пришлось сосредоточиться, чтобы не распылять внимание на все стороны света. И вот тогда я, нелогично, выбрала выздоровление, хотя уже избыла прежнюю болезнь и могла, радостно, вновь схватить сердечный недуг. Тогда я закрылась, чтобы остаться одной среди мною ограниченной кубатуры — безопасного убежища для моей затерянности. Но именно в ней необходимо было найти себя, чтобы спустя месяцы, в надежном, именно так рисуемом себе будущем, найти кого-то для себя.
Было несколько хороших минут, может, они стоят того, чтобы не исчезли. Например, тот день, когда, не зная, что с нами будет, я встретила его на другом берегу, уже другого моря. И так мы шли, легко ступая по камням и песку, я грела ноги, вновь согревала тело, во мне расслабились все узлы от этого нового пейзажа. И я подумала, что его присутствие может быть только покоем, так что оно не нарушит моей цельности.
И никогда не нарушило, и в этом была моя ошибка, наша ошибка, о которой я не жалею. Да, мы были вместе, сначала в пределах многочасовых прогулок, потом наедине, но я всегда была сама по себе. А этого не вынесет никто, если он из отдыхающего паренька преображается в мужчину, с извечным инстинктом — уж если у тебя женщина, то ты должен завладеть ею целиком. А при виде слишком высокой преграды начинает чувствовать бессилие, не перед этим сооружением, которое можно бы и преодолеть, а перед женщиной, которая за ним укрылась, хотя она на расстоянии вытянутой руки.
Я полагала, что хорошо скрыла тайну проникновения, не отдергивала руки, не отдергивала себя, решив в своей повседневной жизни стирать по возможности следы пережитого, потому что возникли очертания иной психической экспансии, я сознавала это, потому что теперь я должна была кому-то помогать, не ожидая поддержки. И много, очень много зависело от моего рассудка, чтобы он соответствовал той доброй воле, оговоренной нами как необходимое условие отношений, чего я скрупулезно придерживалась, так как это давало равные шансы. Скрупулезно и опрометчиво, так как это предрасполагало к лени, взваливало на партнера все усилия по преодолению баррикады, а я, по сути дела, не хотела ее разрушать. Она была моим вкладом в защиту, а может быть, я ожидала благодаря своей биологической особенности, что это он своим напором ударит в нее как следует, так, вероятно, думает любая женщина, находясь в состоянии шизофрении между обособленностью и слиянностью.
Но когда наступил решающий для двоих момент — всегда ведь бывает такой период чреватых последствиями решений, — этот человек не смог меня разбить, разломать пополам, а потом вынести из-за преграды и поставить рядом с собой на уравненной земле, потому что был для этого слишком слаб. Он сам сказал, что не справится со мной, не одолеет, так и сказал. Но это произошло позднее, после каких-то еще кропотливых попыток, когда я еще колебалась, как бы это, оставаясь цельной, все же разделиться, когда решалась на соучастие. Были еще встречи после отдалений, еще одна хорошая минута: ночной, закругленный пейзаж с деревьями заключил нас, точно башня, уходящая в небеса, а мы в ней, пытаемся забыться, жаждем найти сушу, и эта игра в оттягивание, чтобы не удовлетвориться сразу в этом сдвоенном одиночестве, чтобы продолжалось и нарастало это желание по требованию физиологии; припав друг к другу, вновь заговорщики телесного желания, мы могли уверовать, что упадаем в иные широты, далеко позади себя, уже немного утомленные, но вот вновь двигаемся с места, еще переполненные этим танцевальным ритмом и тем, что заключено где-то в нашей топографии.