Были вечера и были ночи, наброски наших фигур в ходе этой истории я лучше воспроизвожу в темноте, так как тогда стиралась способность соображать, могло быть молчание, отказ от стычек по разным побудительным причинам, ночные встречи могли еще быть капитуляцией при победе далеко не фехтовальной тактики, а чисто земного притяжения.
Но жизнь ведь не проходит в заданной тьме, потому что тьмой все только должно кончиться, конец всегда в невидении, и поэтому мы опасливо убегаем от неясных ситуаций к резкому свету дня. А он калечил нас все больше, и никто ни к кому не спешил на помощь, потому что надобности в этом мы не испытывали. Видимо, я была ужасна, потому что только сама была своим средоточием и давала это понять. Но это был не обычный эгоизм, а нечто опаснее, поскольку в игру входила не физическая природа женщины, а все, что я собою захватила: мои устремления, мои недоговоренности, моя шкала ценностей, моя профессия, высасывающая, как пиявка, и приводящая к анемии других, возле меня. И так вот бледнела наша связь, пораженная немочью совместного обращения жизненных элементов; мы не могли быть сообщающимися сосудами, поскольку слишком многое нас отличало друг от друга при данных условиях. Вот и должна была прийти компенсация, знахарская терапия от этого недуга диспропорций, но каждый такой способ создает в нас новые антитела — пришли недомогания, фобии, травмы, ничего они не излечивали, антитела всегда как-то функционируют, а здесь они были нехваткой природной терпимости к кустарному лечению. Антитело — ну да, понятно, чужой элемент. Но это же не все, необходимость ассимиляции имеет разные плоскости, с остро отшлифованными гранями, в этой призме преломляются краски повседневности, но это не только оптика, не только выводы из наружных наблюдений, потому что потом, увидев слишком много, ощущаешь органы зрения уже повсюду, во всех частях тела, во всем разуме множатся эти метастазы. Это уже не физический опыт, это метафизика, сверхъестественная сила, которой мы не управляем, но в таких случаях она, это мы точно знаем, является единственной центробежной силой, она выбрасывает людей за пределы взаимопонимания. А там уже не видишь другого человека, зато можно вдоволь, досыта вглядываться в себя. Иногда испытываешь еще немного раздражения, что другой человек не удержался на дорожке, что это именно он вызвал крушение, потому что сам себя никто никогда виновным не считает. Остается только пренебрежение к способностям партнера, немного презрения к тому, что он не взял первое серьезное препятствие, а раз уж охватил страх, вот и улизнул при катастрофе. Только, ах, простота, какая же дорожка бывает без препятствий? Об этом надо на старте знать, а нам кажется, что мы с самого начала в этом разбирались как нужно, что мы-то держались хорошо, да вот напарник с чем-то в себе не справился. И не желаем помнить, что и нам в этом соревновании по спаренному бегу на раз приходилось сбавлять ход, озираться по сторонам, искать причины, что же это нас привело в наивное изумление, какие такие непредвиденные обстоятельства. Я очутилась на обочине, немного в синяках, не буду подсчитывать, что и как у меня болело, болезненнее всего был факт, что я вновь готова была утратить равновесие от чьего-то призыва. Унизительно, что во мне еще были подготовленные места для ударов, что я еще могу застывать, свернувшись, без движения, как зверь. Этим надо было заняться прежде всего, а не любопытством относительно первопричин; не высовывать голову над насыпью, чтобы убедиться, как там чувствует себя мой соперник по столь гротескно закончившемуся совместным сальто-мортале состоянию.
От этой ошибки, сочтя все происшедшее всего лишь средством для закалки чувств, я справилась довольно быстро, потерла ушибы и пришла к выводу, что как-то обошлась без обычных осложнений. Ну что ж, я узнала еще одно мерило, но состояние, в общем, неплохое, вроде размяла кости, и с той поры уже ничто не давило мне на темя, была я, как говорится, жестоковыйной. Только преждевременной оказалась эта гордыня, потому что результаты скоро дали себя знать, в новом аспекте этой истории.