И вот отсюда все предыдущие страницы, пухлые от выкрутасов и метафор, но все это умышленно, чтобы избежать прямого описания, может быть для кого-то оскорбительного. Только теперь я могу поступать иначе, потому что финал приближался только для меня. И вот эта переоценка всех ценностей, которую я производила мысленно, атаковала меня вето, точно болезнь, точно нарушение естественных функций, а также как обычная депрессия по классическим канонам медицины. Нелегко этот диагноз подвергнуть анализу — что тут было физического, а что просто страхом перед самой собой. Теперь-то я могу написать, что «это было как болезнь», что меня постигла модная в век вирусов цивилизации, «обычная депрессия». Но стоит ли убегать от памяти в убежище уже реставрированного самолюбия, без тамошних прорывов и трещин, нужна ли маска собственной любви, подвергнутой испытанию на противоречивости, ведь не любовь же я тогда пыталась защищать? Не хочу теперь выглядеть умной и язвительной, хотя, признаюсь, так и тянет, но тут уж надо сохранить всю правду унижения, потому что еще раз возвращается ко мне этот рефрен: при подобных фортелях эта книга будет чтивом для хорошо воспитанных и не очень-то взрослых людей, и, стало быть, тот кусок жизни, который я ей отдала, описывая другую, но все же мою собственную жизнь, в разных ее вариантах, остается только выбросить в мусор. А стоит ли? Я знаю, что прежде всего для меня самой, а может быть, и еще для кого-то, кто пытается разобраться в себе — стоит ли делать хорошие мины, разные гримасы, которые ему к лицу, в этом зеркале, затуманившем расстоянием то изображение, которое я ему когда-то явила?
В этом столкновении себя самой, слепленной из двух исходных материалов, несомненно, преобладало удивление. Но оно напирало как-то с фланга, как будто кто-то за меня убеждался, что я так разделена, что могу упасть под тяжестью своей двойственности. А не чьей-то вины, чьих-то комплексов или упорной инфантильности, которая плюет на метрику и норовит умышленно по-ребячьи относиться к строгой узде существования. Не это меня удивляло, не под этим я упала. Я сама себя поразила, что могу вот так лететь вниз, самоубийственно выбитая из места, которого ведь не было, которое я себе придумала. Место было иллюзией, а падение было настоящим. И настоящей была болезнь, сегодня я знаю, что депрессия — это не выдумка истеричных дам и вымотанных ответственных деятелей.
У меня сжался пищевод и желудок, спутались внутренности, я питалась как птица, в рационе моем были какие-то крохи и капли жидкостей. В голове кружили вихри страхов. Обуреваемая ими, я проводила ночи, мечась от стены к стене, от одного края постели к другому — и так могла безвольно отдаваться ужасу, кружить, не отыскивая выхода, которого при такой болезни никогда нет, поскольку пустота не знает никаких измерений. Единственное психосоматическое болезненное ощущение, беспрерывно донимающее меня, было давление какого-то пресса, заклинившегося в своем действии, стиснутое состояние всех органов чувств. И я говорила себе об этой не ослабевающей неделями спазме, что «у меня болит душа». Я могла даже показать, где в моем случае этот придаток точно помещается. Это было место, огражденное ребрами, под правой грудью, наискось от солнечного сплетения, но ни с ним, ни с сердцем по другую сторону ничего общего там нет. Именно там раскрылась у меня рана, там она затягивалась, когда я уже могла выйти на поверхность.
Длилось это несколько месяцев. Я исхудала, стала узловатой, как высохшее дерево, лицо мое казалось черепом, обтянутым кожей, начиналась атрофия мышц, я выглядела «мусульманином» из концлагеря. А все это был только страх, космический, замкнутый во мне, сумею ли я взять этот вираж, и неверие в то, что за ним встречу еще кого-нибудь. Психический коллапс как раз и основывается на том, что ничего нельзя себе объяснить рассудком и опытом. Тогда все аргументы кажутся демагогией, а слова врача — обычным обманом, неприемлемым обманом, потому что ты-то знаешь все лучше. Умные советы и пребывание среди других слишком тяжело сносить, отсюда вывод, как метеор в мозгу, что никогда они не дадут ничего, что стоит крупицы энергии, угасающей в пустоте мира, в нашей бездонной пустоте, и невыносимо, просто невозможно выйти из этого штопора бессилия, когда ты пикируешь вниз. И вот так толкали меня к утрате всего угрозы, слившиеся воедино, тесно опутавшие меня абсолютной невозможностью что-то сделать. Вдобавок ко всему я была еще обессилена огромным крабом, который выедал меня изнутри, раздирая все клешнями. Не раз в этой достигающей небес темноте тлела как сигнал одна только мысль — чтобы в конце концов отдохнуть, ведь я же, расплачиваясь за что-то неведомое, заслужила это. Отдохнуть, изведать покой, чтобы ничего не знать; пусть произойдет катастрофа в нови моей ночи, в добром сне без кошмаров.