Признаюсь, не раз и не два кружило искушение, в поисках выхода. Этот кризис личности протекал не по одной какой-то кривой, пролегающей в самопознании правильной дугой. В чередовании симптомов не было единой кульминации, как обычно бывает при других описанных болезнях. Здесь был готический рисунок остро пересекающихся отрезков: вверх, вниз, вновь так же, всегда под острым углом, на разной высоте — и если бы я была в состоянии, то наверняка оценила бы, тогда — как должное, в плане истории формирующегося сознания нашего рода, эту архитектуру трагедии. А может быть, ее красоты в борении с человеческой природой?
К сожалению, это было вне меня. Я не смотрела в себя, не вела заметок, ничего не регистрировала, поскольку в раздерганной личности нет места для поступков, вызванных стремлением иметь что-то в будущем. Заполучить познавательный материал, писательский, любой, который потом дает возможность что-то реконструировать, хотя бы для побочных целей. Поэтому тот период может быть лишь частью книги, но не самостоятельной темой, потому что я уже не воспринимаю себя, тогдашнюю, слишком точно, только память о падении — и еще несколько ощущений — осталась во мне настолько соизмеримой, чтобы коснуться здесь и этого рискованного эксперимента.
Как-то я все же выкарабкалась, не скажу, чтобы медицина очень помогла. Напуганная этой эпидемией, все расширяющейся в наш век, уже смыкающийся со следующим, она оказалась беспомощной, до сих пор не овладела тайнами, заключенными в человеке. Нет, не теми, что в анатомическом атласе; все еще царит средневековье и приемы алхимии. Так что приходят в конце концов к тому, что велят пациенту верить в чудеса. И чудо нередко происходит, поскольку благодаря своему незнанию, а также неустанному проклевыванию витальной силы помешать ему они не властны. Что же во мне от этого осталось? Осознание факта, что захрустели во мне какие-то шестерни, просто заскрежетали, так как это была авария, ну и понимание необходимости разобраться в своей природе, чтобы впредь я могла действовать без риска распадаться. Ведь если рассматривать всю проблему синтетично, то не мешает заметить одну горестную закономерность: женщина, совершив перемену в жизни, боится всего. С мужчиной же в таких случаях ничего страшного не происходит. Такая уж извечная разница, то ли дело тут в иной ткани воображения или в ином свойстве совести? Разница бесспорная, разделявшая нас всегда, и доселе разделяет с величественных высот самозваного якобы-закона, но должно ли так быть до конца? Должны ли мы, возглашая в зависимости от обстоятельств те или иные лозунги, всегда висеть у кого-то на шее, чтобы оставаться партнерами, действующими применительно друг к другу, даже и там, где мы уже не обязаны носить печать нашего пола? Наверное, ради попытки уравнять это различие стоило провести месяцы на краю пропасти двух разных состояний в моей биографии. Это было бегство, так как за свободу всегда платят. И никогда потом я не жалела, что заполучила его, это вышестояние, благодаря пережитым поражениям. Пусть даже не раз мне предстояло смотреть покорно на кого-то, угадывать его тайные намерения, преданно заглядывать кому-то в лицо. Но ничье лицо, хоть и самое близкое, не заслонит мне мир экраном собственной проекции, а чьи-то действия с той поры не ограничат моих действий.
Истории эти являются историей болезни с ее виражами в ходе преодоления и излечения. Понемногу, за годы зигзагов в душные прибежища ресоциализации, в кельи для людей с бессрочным приговором, — понемногу изживая мнимые требования, придуманные обычаем, но добровольно принимаемые, я становилась человеком. Хотя никогда не переставала гордиться, что я женщина. Может быть, потому, что судьба дала мне уверенность в жизненной силе моего рода. Силы его в бессилии, независимость — в уступчивости. Вот так с нами и бывает, когда мы, двигаясь с места, хотим сорвать с глаз повязку обреченного.