Я шла, почти уже в другом состоянии, в иной манере представляя себя, готовая, шла к двери, была уже половина четвертого, так что есть время на всякие фокусы с такси, итак, я шла, словно это был обычный вторник, помимо тех двух, начиная с пробуждения в субботу, я была уже у порога — но тут зазвонил телефон.
Мне сказали, что телефонограмма, спросили, я ли это, я села в пальто, лихорадочно соображая, кому же это я понадобилась, и тут девица с почты передала, что завтра в десять я должна явиться в приемное отделение Института гематологии. Сообщила адрес, проверила мой, нет ли ошибки, и положила трубку.
Вновь я вязну в каменной осыпи описания, а мне хотелось бы воссоздать ту обратимость, сейчас она мне кажется необъяснимой, но, видимо, в химических перепадах восприятия, которые вызывают наши производные реакции, скрывается еще много не открытых в человеке вещей, они-то и бьют по психике, приводя в новое изумление. Поэтому я сейчас не выдумываю ничего более умного, не буду никак расщеплять чувства, которые меня тогда охватили, когда я еще смотрела на телефон, когда потом вышла из дому после наконец-то происшедшей перемены, которая подарила мне несколько последующих часов. Здесь нужны бы синтетические слова — и поэтому я берусь за блокнот, он под рукой, все время меня проверяет, и теперь он будет мне помощью. В тот день я записала, и это была правда, во всяком случае, на остаток дня перед последней ночью, когда человек остается только один, сам для себя, в одиночестве без всякой пощады, без ничего извне.
Тогда я написала: «Что я чувствую? Облегчение. Почти радость. Значит, и этому можно радоваться? Я рада, что иду на операцию с неизвестным исходом, но это все же возможно. Рада тому, что что-то кончится. Какое-то облегчение, что через несколько дней я буду знать. Что бы то ни было, но буду знать».
СРЕДА
Спала я два часа. Спала — это говорит о покое и расслабленности, а тут была дрема, свинец в голове от трех таблеток снотворного, свинец в глазных яблоках, раздирающий веки, я пробивала им экран темноты, но он стоял передо мной, полный призраков, теперь я понимаю, после всех этих ночей, и особенно последней, самой длинной, буквальное значение этого слова, только это иногда и видится, когда ничего не видишь.
И так я рассматривала стену, которой не было, до четырех утра; очнулась в шесть, а встала в семь, не было смысла ворочаться на постели.
Признаюсь все же, что телефонный наркотик — есть, есть такой, взгляните на себя, сколько раз от трубки вы столбенели или приходили в экстаз! Сколько раз на какое-то время она изменяла вашу субстанцию! Так вот, эта приподнятость длилась до самого вечера. Я бодренько уведомила редакцию, чтобы на меня больше не рассчитывали, мне и дела нет, хватит ли материала на какие-то недели в будущем, все знают, что незаменимых нет. Разговоры были деловыми и практическими, потому я и машину попросила на нужный мне час, чтобы отправиться с дорожной сумкой в это недалекое путешествие, хоть и недалекое, но такое отличное от всех других. Я приняла ванну, в который раз проверила весь багаж, посмотрела телевизор, потом глотала таблетки, после каждой ожидая результата, пыталась читать, когда миновала полночь, но тут-то и кончилось действие телефона, страницы были голыми и белыми, только слепили взгляд, я не могла в них ничего увидеть, так что отложила газету, потом отложила книгу — и вот тут-то и началась собственно ночь.
А утренние часы оказались оврагом, уходящим в одном направлении, времени было слишком много, я мерила километры без всякой надежды, что найду из этой западни какой-то другой выход, раз уж он оказался запертым, не смела взглянуть в зеркало и обнаруживать там что-то. Говорят, что человек кружит, как зверь в клетке, но я была ничем, только собой, никакой инстинкт уже не оберегал меня, даже инстинкт самосохранения, потому что пришло время соглашаться на все. Только параметры самых близких событий, в пространстве от окна до окна, а за ним борется с ветром октябрь, который, рядом с моими днями, без меня, промчался уже во вторую половину, а когда я закрыла дверь, потому что уже пора, в меня ударил пряный запах воздуха. С минуту я стояла у подъезда, глядя на обрамленный камнем мир моей улицы, стояла на тротуаре, который истоптала за годы, всегда невнимательная, пробегая туда и обратно, управляемая воображаемыми приказами, причинных связей которых я спустя день или неделю уже неспособна была воссоздать, потому что возникали новые поводы и я подгоняла свои часики. Так пролетел кусок жизни, но теперь вот есть немного времени разглядеть эту мою очередную остановку, и очень бы хотелось получше ее узнать, обстоятельно подводя итог, который пока что, несмотря на все, не выглядит дефицитом, ведь кое-что я сохранила, что-то мне да осталось. Это улица уже немолодых домов и старых деревьев, они приносили мне свет в окнах или зелень и сумрак, я могла бы к ним привязаться, будь поменьше привязана к себе, меньше поддавайся спешке. Потому, наверное, и стою сейчас чужая им, ни к чему в этом закоулке не привыкшая, в этот мертвый, служебный час, прежде чем выйдет в город другая каста людей, домохозяйственный клан, увешанный кошелками и авоськами, — так вот теперь, когда я могу, когда должна посчитаться с этим пренебрегаемым мною местом, оно отвечает холодным блеском окон, холодным металлом бронзы и медью октябрьских ветвей, и солнце, давая им позднюю красу, скрывается от меня, не хочет меня согреть, и я мерзну. Дрожу от страха и раскаянья, от того, что я все же что-то загубила — и ничто меня здесь не провожает, когда мне так нужна поддержка, когда я уже вижу этот пейзаж иначе, иным взором, о т т у д а, потому что все, задним числом, буду вспоминать в заточении, куда направляюсь.