Штрум посмотрел вокруг себя. Дети играли в мяч. Женщины, сидя под деревьями на скамейках, переговариваясь между собой, наблюдали за своими чадами. Тусовалась фриковатого вида молодёжь. Подростки на странных велосипедах с низко опущенным сиденьем выделывали головокружительные трюки. И Штрум чувствовал себя среди них одиноким: он не был ни их соотечественником, ни их современником. Что же такое произошло? Каким образом на смену энтузиазму прекрасных лет явились безразличие, усталость, а быть может, и отвращение? Эти люди вокруг, они явно не желают слышать об этнических зачистках, о революции. И ради этих людей, которые никогда о нём не узнают, а тем более не оценят его подвигов, он рискует своей жизнью! Его труд, труд его товарищей, до обидного незаметен. Но огромен этот труд, – нужно и ум и душу тратить щедро, без остатка.
Странно, но усталость пришла к нему вместе с осознанием того, что мало приносить безвестные жертвы – нелегальных иммигрантов, цыган, гастарбайтеров и торговцев шаурмой. Необходимо поразить всесильных злодеев, продающих Россию оптом и в розницу – абрамовичей, вексельбергов и прочих дерипасок. Особенно вдумчивого «особого обращения» требует гнусная интеллигенция, говно нации и мусор человечества – бесплатная для внешних врагов пятая колонна идейных идиотов; мерзкие грязные крысы, которых не смог депортировать Ленин и даже сам Сталин не смог уничтожить. Но сможет ли небольшая боевая группа перерасти в массовое движение, чтобы изменить ситуацию в стране?! И повырезать всю вышеназванную пидарасню!?
Штрум размышлял над этим, когда бледная, небрежно одетая, подбежала к нему Марианна:
– Что ты тут делаешь? Почему ты не пришёл домой? Зачем ты позвал меня сюда?
Она затравленно оглянулась. Так же как и ему, ей не нравился центр, здесь она чувствовала себя неуютно.
– Чтобы проститься… хотя бы на время…
Она пролепетала, что он сумасшеший, что она ничего не понимает…
Он остановил её еле заметным движением руки:
– Марианна… я больше не могу… не могу принимать твою любовь.
Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. Помолчав, предложила отойти: здесь бегают и шумят дети, подростки прыгают на своих велосипедах. Они двинулись в сторону Площади Декабристов. Он заговорил совершенно спокойно:
– Со мной слишком опасно. На меня объявили охоту. Ты можешь угодить в замес. Хотя бы на время, малышка, хотя бы на время… мы должны расстаться.
– Сколько продлится это «время»?
– Не знаю, может вечно.
– Ты спятил!
– Я не могу рисковать тобой. Ну, посмотри на меня: зачем я тебе? Ты приличная девушка, а я… я уголовник, социопат. Как меня вообще можно любить?
Ей стало ясно: если сердце молчит, то уста обретают жестокость. Он её разлюбил. Но она отказывалась в это верить. Она ещё раз назвала его сумасшедшим, стала уверять, что любит и будет любить всегда. Она говорила пылко, искренне. Однако при виде Исаакиевского собора сомнения закрались в её душу. Пришло осознание правоты его слов. Она спорила против очевидности.
– Моя квартира остаётся тебе – ты в ней прописана. В сейфе, который в чулане, есть деньги, вот ключ, – Штрум вытащил из кармана брюк связку ключей, снял оттуда маленький блестящий ключик и передал Марианне.