В это утро впервые за последние дни он чувствовал себя настолько разбитым, что не хотелось вставать. Болела голова, во всем теле ощущалась вялость. Когда собрался завтракать, оказалось, что кроме хлеба и яиц в доме ничего нет. О продуктах всегда заботилась Варя. Он сварил вкрутую два яйца, заварил чай и сел к столу. В окно увидел почтальонку со стопкой газет в руке. Раньше она носила на плече большую сумку, теперь люди кроме местной газеты ничего не выписывают. Почтальонка сунула газету между штакетин в калитке и прошла мимо. Иван Спиридонович постоянно ругал ее за то, что не кладет газету в почтовый ящик. Ведь дождь может намочить. Но та делала по-своему. Позавтракав, он сходил за газетой, вернулся к столу и развернул ее.
Ничего интересного не было. Раньше публиковали хоть сводки надоев молока и заготовки кормов, отчеты с пленумов райкома, где обязательно какому-нибудь председателю колхоза попадало за плохую работу, а теперь вроде и писать не о чем. Молока нет, корма никого не интересуют, райкомов тоже не стало. Зато появилось много объявлений. Иван Спиридонович начал читать их, чтобы скоротать время.
Чего только не было в этих объявлениях, но, в основном, кто-то что-то продавал. Один предлагал нетель, другой двух овечек, третий гусей. Он пробежал объявления через строку. Но на одном задержался. «Продаю мужские валенки, дешево», — гласило объявление. С чего бы это человеку продавать валенки посреди лета, когда они ничего не стоят, подумал Иван Спиридонович. Зимой без них никуда. Значит, продает не свои. А чьи же тогда? Да, видать, у него кто-то помер, вот и продает.
Он отложил газету. На душе было скверно. Вот так живешь, живешь, думал он, а потом твои валенки станут никому не нужны. Вот и я жизнь прожил, а что сделал? Чему учил детей? Все время говорил им о светлом будущем, а привел в кромешную тьму. На работу устроиться и то не могут. Одна дорога — в тюрьму. Или охранником, или зэком.
При воспоминании о тюрьме он встал, нервно прошелся из угла в угол. Взгляд снова упал на газету. И тут пришла мысль обратиться через газету к жителям города, рассказать о стройке. Чем больше людей поднимется против нее, тем легче остановить строительство.
Он достал из тумбочки несколько чистых листов бумаги, ручку и сел за стол. «Ни один город Сибири, кроме Тобольска, не имеет такой истории и такой славы, как наш Рудногорск, — начал Иван Спиридонович. — Его заложил по указу императрицы Екатерины II горнозаводчик Акинфий Демидов. В нашем городе была построена первая в мире конная железная дорога».
Далее Иван Спиридонович описал, каким был город с его красавицей церковью, купеческими домами, трактирами и постоялыми дворами. Его и сейчас можно возродить, обращаясь к жителям, писал он. В горах вокруг города много руды. Рядом тайга, богатая лесом, ягодами, зверьем. Не оскудела и пашня. На той же бывшей фабрике можно организовать любое производство. Но вместо этого в ней решили разместить колонию строгого режима. И кладбище у горожан и зэков теперь будет общим. Так что же — хоронить на нем Наташу Кораблеву, трагедию которой мы все помним до сих пор, и рядом с ней тех, кто ее убил? Колония — это конец нашему городу, это беспощадный приговор ему. У нас не окажется ни работы, ни надежды на будущее. Мы должны спасти город, который является нашим общим домом. Пишите письма в редакцию, мы отдадим их городским властям, чтобы они защищали нас перед произволом высших начальников. Если мы будем едины и решительны, мы победим, закончил Иван Спиридонович.
Он отложил письмо и перевел дух. Пока писал, устал настолько, будто вскопал огород. Посидел немного, перечитал письмо, сложил его вчетверо, сунул в карман пиджака. Повернул голову и, наткнувшись взглядом на Варину шаль, которая все еще висела на спинке стула, почувствовал, как защемило сердце.
Какой светлой казалась им послевоенная жизнь. Не хватало самого необходимого, а настроение было радостное. Люди верили: войны теперь не будет долгие годы, а раз так, то жизнь начнет становиться все лучше и лучше.
Бедность не угнетала. Они с Варей спали на узкой железной кровати. Чтобы уместиться на ней вдвоем, Варя клала голову ему на плечо, он чувствовал на шее ее легкое дыхание, и на него наплывала такая нежность, что Иван Спиридонович, вытянув руку вдоль Вариной спины, осторожно прижимал ее к себе и целовал волосы. От них исходил еле уловимый аромат не то ромашки, не то березового листа, настоем которых она их ополаскивала. От этого запаха, от ее теплого податливого тела начинало учащенно стучать сердце. Он нежно целовал ее в лоб, в закрытые глаза, в теплые губы, а она все теснее прижималась к нему. Пока они не сливались в одно целое. Какое богатство может заменить эти мгновения, какая сытая жизнь может быть сильнее любви?